Она дотронулась до камня на волноломе, и он разошелся, как мокрая бумага, плавно растягиваясь, пока не образовался вход. Барсетка с Эладорой вошли следом за ней. За смыкающимся проемом Эладора помахала рукой, извиняясь.
Проход, открытый Кари, вел к лестничному колодцу. Кари глянула на узкие витые ступени, спускавшиеся во тьму.
– Да ну нахер, – сказала она. – Поговорим тут. – Она присела на низкую ступеньку, прислонила голову к каменной стене.
– Эй, – сказала она камню. – Я снова здесь.
На вид она уже казалась сильнее, напитываясь жизненными соками Нового города.
Эладоре отовсюду слышался звук, похожий на льющуюся воду. Она не знала, то ли так шумят улицы наверху, то ли море с отливом уходит из глубинных туннелей – или же так, где-нибудь в отделенном отсеке, бьется каменное сердце.
– Уровнь воды падает. Вся бухта осушается. – Кари говорила немного отстраненно, будто слушала собеседника вполуха. – Сука, сука, сука, – зашептала она под нос.
– Что там происходит? – Страх Эладоры заранее предоставил ей перечень возможных ужасов.
– Твою же мать!
Этой ночью улицы Мойки, похоже, вымерли. Тем не менее если кто пялился в дверные глазки или с верхних окон обсевших улицу многоэтажек, то наверняка посчитал эту парочку странной. Мертвец и колдунья торопливо шагали по тротуару, у обоих нелегкая ноша. Меч Эревешичей, пристегнутый у Йораса за спиной, казалось, извивался, выкручивался, буравил позвоночник и ребра.
Рамигос с кряхтением волокла свою сумку и толстый журнал чародейских заметок. Йорас предложил помощь, но получил отказ.
– Мы скоро с тобой распрощаемся, – сказала она. – Как только дойдем до Вдовьих ворот, я отправлюсь на запад, а ты – на север. – На север, то есть к лагерю хайитянцев. На запад, то есть… на запад,
Где-то на Замковом холме жалобно выла сирена, оповещая о комендантском часе.
Поезда не ходили. Извозчика не поймать во всем городе. Улицы пустынны в предчувствии шторма.
Самый простой маршрут до Вдовьих ворот, это идти себе через Мойку, пока не пересечешь улицу Сострадания, а потом двинуться на север по бульвару под виадуком. Но улица Сострадания, как и площадь Мужества, в ожидании атаки превратилась в оборонные форпосты, и ни Рамигос, ни Йорасу нечего будет ответить, если их остановят. Поэтому они заложили крюк к подножию Замкового холма. Каменистый склон за века стал особым, вертикально расположенным городом – районом крутых лестниц и узких площадок под сенью здания парламента. Здесь легко пробраться незамеченными.
Рамигос – кажется, единственное живое создание во всей Мойке – одышливо бормотала Йорасу указания, что ему говорить, когда доберется до лагеря. Он уже уяснил, что существует замысловатая сеть тайных интриг и договоренностей, но разобраться в ней превыше его способностей. Он просто молча слушал, помогая немолодой женщине взбираться по ступеням, что поднимались от Мойки на скалистые высоты Замкового холма.
– Когда доберешься туда, не расслабляйся. Не позволяй никому брать меч, пока не найдешь наследника и не отдашь ему лично в руки. Рака своего узнает. Следи за… – Рамигос цокнула языком, потом покачала головой, решив не облекать в слова последнюю мысль. – Я никому из ваших не желала зла. Никак не предполагала, что из-за меня может пролиться кровь, чур меня. – Она сложила ладонь в любопытный знак, и Йорас счел, что сюда примешан какой-то чародейский зарок. Ее беспокойство о кровопролитии выходило за грань обычного чувства вины.
Он сомневался, что те, с кем она вступала в сговор, испытывают то же самое. У мертвых нет чувств, какими наделены живые. В Хайте жизнь коротка и в результате недомыслия и страстей часто впадает в дикие крайности. Империя же зиждется на хладнокровном подчинении обычаям и стальном хребте дисциплины.
Пройдя великое множество ступеней, но пока только на полпути к вершине Замкового холма, Рамигос попросила остановиться. Она вынула из-под пальто свои божественные бусы и вгляделась в их знаки.
– Ну вот. – Она выпрямилась, повернувшись к югу.
Над городом зазвенела пушечная пальба. Выстрелы уносились в сторону моря. Вспышки загорались прямо над ними на Замковом холме. Затем со стороны порта ответил огнем Мыс Королевы. Могучей канонадой, от которой затряслась земля, – и земля продолжала дрожать, даже когда пушки Гвердона смолкли.
Загудел нарастающий, раскатистый шум, обширней, чем само небо. Такой протяженный, что нельзя было отличить источник грохота от его эха. Весь горизонт зашелся ревом.
Йорас видел в темноте. Живые так не могли. Они ни о чем не имели понятия, кроме ужасного шума.
А он смотрел, как из городской гавани утекала вода. Отодвигалась белая линия прибоя. Мачты пришвартованных кораблей валились, как срубленные деревья, скрываясь из вида за товарными складами. С убываньем воды вязли в иле громадные сухогрузы. Море отступало от берега по всей ширине бухты.
Темная стена, зловещая, необъятная, вставала, росла над заливом. Приливная волна, выше всех башен.
Давным-давно Ишмира покорила моря.
