– Вот так вот. Не сказать, что все прошло гладко, ну да и хрен с ним. – Она отсчитала золотые монеты, положила горсть на валун возле шпиона. – Под конец все счета закрыты.
Она докончила сигарету.
– При иных обстоятельствах забрали бы мы тебя в Папирусные Гробницы, и мой господь тебя бы рассоздал. Как Тандера. Но из-за того, что ты наворотил, Ткач Судеб покинул свою паутину, поэтому обойдемся светскими мерами.
Из-под полы одеяния она достала небольшой пистолет – дорогой, самозарядный. Навела шпиону в лицо.
– Мы проверяли тебя, Барадин. Ты же был никем – жалким контрабандистом. Ни веры, ни выжившей семьи. Ни личной преданности – никому. Мы изучали
«Это правда», – подумал шпион. Сангада Барадин был идеальным новобранцем для вступления в Ишмирский Разведкорпус. Поэтому-то его и выбрали.
– Гвердону ты нас не продавал. Значит, кому – Хайту? Лириксу? Кто тебя купил, Барадин? Дай мне хоть что-то, и я проявлю милосердие, почему нет? Смертным милосердие можно. Богам нельзя.
«Она совершенно права». Он кое-что тихонько пробормотал.
– Что там у тебя? – Анна наклонилась к нему, пистолет теперь целил в живот. Священники Пеш с кинжалами в руках переглянулись, готовые приступать.
– Анна, – прошептал шпион. И проговорил еще одно слово, тайное слово, известное лишь тем, кто молился в тени подземных храмов и спускался в Папирусные Гробницы.
Анна выпрямилась.
– Боже мой, – тихо сказала она.
Пистолет выстрелил один, два, три раза, четыре. Четверо жрецов повалились. Светское жертвоприношение состоялось.
Анна вложила пистолет себе в рот и нажала на спуск. Пять.
Из расселин в скалах показались бледные пауки.
Шпион побрел к пляжу, пока пауки пеленали в коконы останки.
Эладора сказала – три дня.
Терпением Карильон пока еще никто не одаривал.
Три дня хватило ей, чтобы научить ишмирцев бояться Святую Карательницу. Любые окна – ее глаза, а улицы Нового города – лабиринт засад и ловушек. Ее солдаты – шайка воров и разбойников, которые обуют любого бога, посягнувшего на ее священные закоулки. Она шныряла по крышам и сточным канавам, заранее отслеживала прибывавших чудовищ.
По ночам выходили упыри. Крысов легион из туннелей вспарывал когтями и душил любого захватчика, отставшего от своих в темноте. Прежнюю улицу Сострадания ишмирцы превратили в бурную реку нежидкой воды, разделительный барьер между оккупированной зоной и владениями Карильон. Многим жителям Мойки удалось выбраться до наводнения, и полости под Новым городом нынче кишели народом. Она защищала всех как могла.
Но лучше их защищал Шпат: ограждал от чудес, запечатывал туннели, прежде чем монстры успевали по ним пробраться к людям.
Теперь сражение переместилось в другие округа Гвердона – вверх по улице Сострадания к Долу Блестки, Священному холму, на виадук. «Маленькая, но победа», – полагала Карильон, однако такой успех вызывал только досаду и раздражение.
На рассвете она навестила обгорелые развалины дома на улице Семи Раковин. Оттуда окинула взором льдисто блестящую гавань. За горизонтом лежал остров Чуткий и затопленная «Великая Отповедь».
– Если все равно предстоит ее поднимать, – пробормотала она, – тогда хер ли тянуть?
– Она, вернее всего, погибла, пойми. Если не отвлеклась на «Доходчивые примеры пре-Кризисной архитектуры отхожих мест», а то и просто села порыдать в уголке. – Кари побарабанила ногтями по камню. – Если надо идти, то давай уж пойдем.
– Враги разрушают город!
– Легко говорить, когда стреляют в кого-то другого. Скажи им, тем, кто сейчас умирает, – извините, время еще не пришло. Их утешит погибнуть согласно распорядку.
– Ты смотришь со стороны, вот и все.
Это не от него она хотела чего-то еще. Шпат уже отдал свою жизнь. Она хотела действовать сама. Сделать хоть что-то. Не сидеть сложа руки.
Кари прислушалась, как палят где-то в море. Отголоски залпов отражались от волнолома, словно само небо падало вниз.
