Комплимент от Джорджа напоминает мне о том, что существую и другая «я», более легкая и веселая. Я подмигиваю одной из официанток, но, к сожалению, этот жест перехватывает епископ. И улыбается мне так ободряюще, словно я только что выразила желание уйти в монастырь. Интересно, что было бы, если бы я послала и ему привет в виде порции «Горной росы»? Жаль нам с ним не удалось поболтать вдоволь! Мне так хотелось рассказать ему о презервативах.
Я гляжу на Мэри и замечаю, что она ритмично поерзывает в кресле. Явно пытается подавить свою истинную сущность перед епископом, но это сложно, когда подростковый квартет исполняет перед тобой такие плавные и полные плотского жара мотивы. Не зря я им доллар сунула, ой не зря! Мы обе чувствуем острую жажду выразить все свои чувства в танце и потихоньку начинаем продвигаться вперед, к центру танцпола. Однако нас прерывает медлительный, но весьма решительный Джордж – он вернулся и явно горит желанием возобновить наш разговор. Указывая на меня, он говорит «А она ничего», после чего снова разворачивается и уходит, как в первый раз.
Зал наконец набрался так сильно, что начал потихоньку отрыгивать гостей на ночную улицу. Пора возвращаться домой. Епископ прощается с нами.
– Обязательно прочту ваши стихи, – говорит он мне, и я буквально прикусываю язык, чтобы не сказать ему: «А может, не надо?» Мэри по-джентельменски склоняется, чтобы чмокнуть его перстень, но я перехватываю ее и дергаю себе за спину. Она свою точку невозврата уже прошла, и если я не вытащу ее отсюда в ближайшее время, кто знает, что может случиться.
Снаружи луна сияет в пудре мерцающего ореола, и ее силуэт по-волчьи притягивает нас к себе. И Мэри, ступив в ее колдовской свет, превращается в полноценного монстра. Она вырывается из моих рук и в мгновение ока исчезает на парковке. Кажется, будто ее кожа покрылась полосками. Когда мы наконец ее находим, она радостным ураганом носится по нашему двору.
– К черту копов! – визжит она, радостно разбрасывая ядовитый сумах. – А-ха-ха!
Она выворачивает из земли один из декоративных камешков и швыряет его в стену приходского дома. С воинственным кличем подпрыгивает на три фута в воздух и дает «пять» американскому флагу над дверью. Джон подсекает ее одним ловким, отточенным движением, поднимает, как мешочек, и несет в дом.
Отец восседает на диване, широко раздвинув ноги, а матушка сжимает в каждой руке по бутылке шампанского и пытается пить из обеих сразу, перемежая возлияние беспардонным уханьем. Одну из бутылок она подносит к Стобарту, словно хочет разбить ее на счастье о его корму. За ужином она выпила всего один бокал, но ей, как и всем женщинам в семействе Фламм, была присуща удивительно низкая резистентность к алкоголю, та самая, которая вынуждает мою сестру ползать по полу на четвереньках и мурчать что-то в сторону картины с тигром. Не сказать, что мое состояние лучше. Я нашла где-то карандаш и бумажку и записываю все, что происходит.
– Мне кажется, все прошло хорошо, – говорит отец, озаряя нас благословением своей широкой улыбки. Он знает нас с той минуты, как мы родились. Мы – плоть от плоти и кость от кости, и грехов в нас ровно столько, сколько нужно, чтобы он был в тонусе. Мы – творение Божие, маленькие зеленые яблочки.
На следующее утро под аккомпанемент марширующего в моей черепушке оркестра я решаю покопать на епископа, так как именно в такие минуты, проснувшись в похмелье, я как никогда остро чувствую себя детективом. Я сижу по-турецки в гнезде из всклокоченных белых простыней и читаю заметки, одну за другой, несколько – из «Канзас-Сити Стар», газеты, которую мой отец назвал кровным врагом Церкви (единственное издание, которое он не считает непростительно либеральным – это «Цинциннатский Осведомитель», который, как мне кажется, во время предвыборной кампании 2004 года поощрял распятие). Судя по заметкам, которые я читаю, их авторы вовсе не считают епископа таким уж святым.
В 2012 Роберт Финн стал первым американским епископом, которому было предъявлено уголовное обвинение за то, что он не сообщил о подозрении в жестоком обращении с детьми. После того, как священник из Канзас-Сити, отец Шон Ратиган, попытался покончить с собой, на всем ходу направив мотоцикл в закрытый гараж, Финн и его епархия выяснили, что у Ратигана на компьютере были сотни детских снимков, в том числе фотография малыша, с которого сняли памперсы, чтобы обнажить гениталии. Это было не первое предупреждение: директор католической школы рядом с тем приходом, в котором служил Ратиган, ранее уже направлял в епархию служебную записку, в которой о священнике говорилось следующее: «Его поведение вовсю обсуждается в кругу родителей, сотрудников и прихожан. Его подозревают в растлении детей». После попытки самоубийства Финн и епархия целых пять месяцев не сообщали в полицию. Вместо того, чтобы просто сдать Ратигана, Финн приказал ему пройти психологическую экспертизу, а затем отослал в монастырь, строго-настрого запретив всякие контакты с детьми.
