Девушка, казалось, не поняла его сразу. Только глаза её расширились.
— Я уже и священника знакомого условил, — продолжал пришедший, — я уже совершенен возрастом — могу делать, что Бог на душу положит; а мне Бог тебя дал, сокровище бесценное! Мы обвенчаемся и поедем к батюшке — он благословит нас: он знает тебя.
Безумная радость блеснула в прекрасных глазах девушки, но только на мгновенье. Русая головка её, отягчённая огромною пепельного цвета косою, опять беспомощно опустилась на грудь.
— А мой батюшка? — с тихим отчаяньем прошептала она, — как же без батюшкова благословенья?
— Твой батюшка опосля благословит нас.
Девушка отрицательно покачала головой.
— Бежать отай из дому родительского… отай венчаться без батюшкова — без матушкова благословенья… да такого греха не бывало, как и свет стоит, — говорила она словно во сне.
Молодой человек опять взял её холодные руки.
— Не говори так, Наташа. Вон в польском государстве — сказывал мне мой учитель, из польской шляхты — в ихнем государстве молодые барышни всегда так делают: отай повенчаются, а после венца прямо к родителям: повинную голову и меч не сечёт. Ну — назад не перевенчаешь — и прощают, и благословляют. Так водится и за морем, у всех иноземных людей.
Девушка грустно покачала головой.
— Али я бусурманка? али я поганая еретичка? — тихо шептала она. — Беглянка — сором-от, сором-от какой! Как же потом добрым людям на глаза показаться? Да за это косу урезать мало — такого сорому и греха и чернеческая ряса не покроет.
— Наталья! не говори так! — недовольным голосом перебил её молодой человек. — Это всё московские забобоны — это тебе наплели старухи да потаскуши-странницы. Мы не грех учиним, а пойдём в храм Божий, к отцу духовному: коли он согласен обвенчать нас — какой же тут грех и сором?.. А коли и грех, то на его душе грех, не на нашей. Ты говоришь — сором! — сором любить, коли сам Спаситель сказал: «Любите друг друга, любитесь!» Но сором ли то, что мы с тобою любилися в этом саду, аки в раю, сердцем радовалися! Ах, Наташа, Наташа! ты не любишь меня…
Девушка так и повисла у него на шее.
— Милый мой! Воин мой! свет очей моих! я ли не люблю тебя!
— Ты идёшь со мной?
— Хоть на край света!
— Наташа! идём же…
— Куда, милый? — не помня себя, спохватилась девушка.
— В церковь, к венцу.
— К венцу! — Девушка опомнилась. — Без батюшкова благословенья?
— Да, да! ноне же, сейчас, со мной, с мамушкой!
— Нет! нет! — И девушка в изнеможении упала на скамейку.
Молодой человек обеими руками схватился за голову, не зная, на что решиться.
А соловей заливался в соседних кустах. Песня его, счастливая, беззаботная, рвала, казалось, на части сердца влюблённых. Мамушка сладко спала на ближайшей скамье, свесив набок седую голову.
— Наташа! ласточка моя! — снова заговорил молодой человек, нагибаясь к девушке и кладя руки на плечи ей. — Наташечка!
— Что, милый? — как бы во сне спросила она.
— Всемогущим Богом заклинаю тебя! святою памятью твоей матери молю тебя! будь моею женой — моим спасеньем.
— Буду, милый мой, суженый мой!
— Так идём же — разбудим мамушку.
— Нет! нет! не тяни моей душеньки! Ох, и без того тяжко… Владычица! сжалься.
— Так нейдёшь?
— Милый! суженый — о-ох!
— Последнее слово — ты гонишь меня на прощанье?
— Воинушко! родной мой! не уходи!
Девушка встала и протянула к нему руки. Но он уклонился с искажённым от злобы лицом.
— О! проклятая Москва! ты всё отняла у меня… Прощай же, Наталья, княженецка дочь! — словно бы прошипел он. — Не видать тебе больше меня — прощай! Жди другого суженого!
И, схватив охабень и шапку, он юркнул в калитку и исчез за высокой оградой.
Девушка протянула было к нему руки — и упала наземь, как подрезанный косою полевой цветок.
А соловей-то заливается!..
Молодой человек, собиравшийся похитить девушку из родительского дома и так презрительно отзывавшийся о московских обычаях, был сын известного в то время царского любимца Афанасия Лаврентьевича Ордина-Нащокина[64], по имени Воин.
Воин представлял собою только что нарождавшийся тогда в московской Руси тип западника. До некоторой степени западником был уже и отец его, любимец царя, Афанасий.
За несколько времени до того Нащокин послан был на воеводство в Псков, в его родной город. А по тогдашним обычаям московским воеводство — это было в буквальном смысле «кормление»: такого-то послали воеводою туда-то «на кормление», другого — в другой город, третьего — в третий, и всё это — «на кормление»; и вот для воеводы делаются всевозможные поборы, и хлебом, и деньгами, и рыбою, и дичью; даже пироги и калачи сносились и свозились на воеводский двор горами.
Нащокин первый восстал против этих «приносов» и «привозов». По тому времени это уже было «новшество», нечто даже богопротивное с точки зрения подьячих и истинно русских людей.
Мало того, Нащокин перевернул в Пскове вверх дном весь строй общественного управления, урезав даже свою собственную, почти неограниченную, воеводскую власть.
