— Спасибо! Так сотворите теперь сами доброе дело Пскову-городу и пригородам. Доселе воевода судил вас во всех делах и обидах; но воевода не всеведущ; вы свои дела и обиды лучше знаете. Так выберите из себя пятнадцать человек добрых людей на три года, чтобы из них каждый год сидело в земской избе по пяти человек. Эти пятеро выборных должны судить посадских людей во всех торговых и обидных делах, а ко мне, к воеводе, отводить только в измене, разбое и душегубстве. Ежели же случится тяжба между дворянином и посадским, то судить дворянину — кто будет у судных дел — с выборными посадскими людьми. Пошлины же с судных дел, решённых пятью выборными, держать в земской избе для градских расходов. Люба ли вам моя речь? — закончил воевода.
— Люба-то, люба, только дай нам малость подумать, — был ответ.
— Думайте, думайте.
За этими думами Псков разделился на две партии: меньшие люди все примкнули к «новшеству» Нащокина, «лучшие» — упёрлись на старине, что для них было выгоднее.
Так и в ином другом Нащокин шёл несколько впереди своего века. За это его и не любили старые бояре и подьячие.
Оттого, когда сегодня утром молодой Нащокин, Воин, шёл из столовой избы через переднюю, его провожало злобное шипенье приверженцев старины:
— Вон — из молодых да ранний — весь в батюшку.
— А что батюшка! От него старым людям житья нет: всё бранится, всех укоряет… все, по его, делается не хорошо… толкует о новых порядках, что в чужих землях!
— Знамо! А каки-таки эти порядки? Что он завёл во Пскове? Приедет воевода в город, а ему там и делать нечего, всем владеют мужики!
— Да что ж будешь делать! Великий государь его жалует: грамоты шлёт ему прямо из приказа тайных дел, и он, Афонька, пишет туда же. Уж коли заведён приказ тайных дел[66], так всякому бы можно писать великому государю, что хочет, обносить кого хочет — никто не сведает.
— И чему дивиться! Был бы из честного старого роду, а то откуда взять?
— Умный человек! — ядовито замечает кто-то.
— Умный! Никто у него ума не отнимает, да как будто все другие глупы?
— Ну, а сынок, поди, шагнёт ещё выше! Вон и сейчас у великого государя у ручки был.
Действительно, сынок пошёл дальше отца, только несколько в другом роде.
Во многом приверженец Запада и его общественных порядков, Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин, проникнутый благоговением к европейскому образованию, пожелал и сыну своему, Воиньке, дать по возможности отведать этого роскошного плода. Но какие были средства для этого в тогдашней московской Руси? Ни университетов, которыми давно гордилась Европа, ни высших, даже средних образовательных училищ, ни даже учителей — ничего этого не было на Руси. Даже для царских детей приходилось брать учителей из Малороссии. Но Малороссию Ордин-Нащокин не любил. Он был приверженец монархических порядков. Не будучи сам знатного рода, он душою льнул к древней родовитости, к аристократизму. Он презрительно отзывался даже о Голландии и её республиканском управлении.
— Голланцы — это наши псковские и новгородские мужики-вечники, те же горланы! — отвечал он Алексею Михайловичу, когда тот желал знать его мнение о союзе французского и датского королей с голландцами против Англии.
Понятно, что он недолюбливал и Малороссию с её выборным началом.
— Эти хохлатые люди ещё почище наших вечевых горланов! — говорил он о запорожских казаках. — Они своих кошевых атаманов и гетманов киями бьют, словно своих волов.
Зато сердце его лежало к полякам — к аристократической нации по преимуществу.
И вот из поляков, попавших к русским в плен, Ордин-Нащокин выбрал учителей для своего балованного сына Воина[67]. Неудивительно, что вместе с мечтательной любовью к Западу учителя эти посеяли в сердце своего пылкого и впечатлительного ученика презрение к Москве, к её обычаям и порядкам, даже к её верованиям. Всё московское было для него или смешно, или противно.
Под влиянием западноевропейских воззрений на жизнь он решился на самый отчаянный по тому времени шаг — похитить любимую им девушку. Однако все усилия его разбились в прах об унаследованное московской боярышней от матерей и бабушек понятие о женской чести и стыдливости. Ни любовь, ни страх вечной разлуки, ни страдания оскорблённого чувства — ничто не могло заставить девушку переступить роковую грань обычая. Она не перенесла страшного момента разлуки — и потеря сознания облегчила на несколько минут её муки, её ужасное горе — первое после потери матери великое горе в её молодой жизни.
Когда она пришла в себя, то увидела склонившееся над нею, ужасом искажённое лицо мамушки.
— Где он? что с ним? — были первые её слова.
— Не знаю, дитятко, — словно он сквозь землю провалился. А что с тобой, моё золото червонное!
— Я ничего не помню, мамушка: только он сказал, что мы больше с ним не увидимся.
— Ах, он злодей! да как же это так? — встревожилась старушка. — Что тут у вас вышло? чем он тебя обидел, ласточка моя?
— Он ничем меня не обидел: он только сказал, что нам больше не видаться на сем свете.
— Владычица! — всплеснула руками старушка — Да что с ним, с окаянным, подеялось?
