— Tesoro, наши семьи — это не просто «спонсоры». Мы и есть этот кампус. Университет Блэквелл основан нашими прадедами во время Калифорнийской золотой лихорадки. Борис Блэквелл, Лахлан Картер и Джузеппе Мартинелли были основателями этого университета. Мы являемся однофамильцами этого места. Каждый мужчина, родившийся от них, учился здесь. Мы можем делать здесь все, что захотим, и с нами никогда ничего не случится.
— Ох, — мой единственный ответ. Что еще я могу сказать? Я думала, что это семейное дело. Но законная королевская семья кампуса? Святые огненные шары.
— О да, солнышко, но не только это, — добавляет Деклан, когда я перевожу взгляд на него.
— Да? Продолжай.
Он проводит рукой по взлохмаченным волосам, напоминая мне о том, как они выглядели прошлой ночью после нашего умопомрачительного секса. Я встряхиваю головой, чтобы прогнать эту мысль.
Сосредоточься. Сейчас не время для этого дерьма.
— Ну…. ты когда-нибудь слышала о компаниях «Блэквелл Индастриз», «Мартинелли Энтертейнмент Индастриз» или «Картер Фармасьютикалс»?
Я прокручиваю в голове, но ничего не нахожу. — Может быть? Но не уверена на сто процентов. А что?
Он просто запрокидывает голову, глядя в потолок. — Наши семьи ими тоже владеют.
Пожимаю плечами, потому что не улавливаю связь. — Хорошо. И? Ваши семьи владеют некоторыми предприятиями и этим университетом? Большое дело?
— Более чем большое дело, котенок. Эти предприятия — лучшие в своих областях. Ты живешь с тремя следующими генеральными директорами этих многомиллиардных компаний. Когда мы сказали тебе, что нам «ничего не будет», это потому что нам в прямом и переносном смысле ничего не грозит. Наши карманы так чертовски глубоки, что почти ничто на этой земле не может противостоять нам.
Я молчу. В смысле, что я могу сказать на все это? Подозревала ли я, что эти парни при деньгах? Безусловно. Думала ли я, что они настолько упакованы? Ха! Ни за что на свете.
Пока я сижу, разинув рот, и смотрю на них, их поведение меняется от неуверенного до явно неловкого. Очевидно, что мое отсутствие реакции — не то, чего они ожидали. Или это именно то, чего они ожидали, отсюда и изменение в их поведении. Когда все они начинают вставать, я наконец обретаю дар речи.
— Куда вы, парни, собрались?
— Куда угодно, лишь бы не быть здесь, — пробормотал Синклер.
— Сядь на место. Сейчас же.
Их глаза округляются от моего тона, но через секунду они садятся обратно.
— Во-первых, я хочу извиниться за свою реакцию или, лучше сказать, за отсутствие таковой. Во-вторых, почему вы решили уйти?
Джованни собирается что-то сказать, но Деклан прерывает его: — Мы собирались уйти, потому что думали, что ты разозлишься, что мы не рассказали тебе всё. Но мы также предполагали, что ты все это знаешь. Никому из нас не нравится об этом говорить.
— Ну, я не знала. Или, по крайней мере, предполагала, что вы имеете определенный статус в обществе, чтобы иметь отношение к этому кампусу. Я просто не понимала, что вы буквально занимаете первое место здесь и, видимо, во всем мире.
— Чёрт. Вот почему я ненавижу говорить об этом дерьме, — начинает ворчать Синклер, излучая злость.
Деклан уходит в себя, полностью отстранившись от всего этого, а Джованни с неуверенной милой улыбкой смотрит на меня, давая мне время разобраться.
— Что такого в том, чтобы говорить об этом? Я понимаю, поверьте, понимаю. Но у меня ситуация полярно противоположная. Мне стыдно за некоторые извращенные вещи, через которые мне пришлось пройти.
Воспоминание о некоторых вещах, через которые провела меня мать, обрушивается на меня, как тонна кирпичей, и я изо всех сил стараюсь не дать им овладеть собой. Второй приступ безумия в один день выведет этих троих из себя, а я не могу этого допустить.
— То, что наши жизни находятся по разные стороны, не значит, что мы не пережили свое собственное извращенное дерьмо, милая. Наши шрамы так же глубоки. Просто весь мир у нас в руках, чтобы скрыть всю боль и страдания.
Мои глаза увлажняются, когда смотрю на Деклана.
Это правда, каждый проходит через дерьмо в своей жизни. Просто у одних есть сила и средства, чтобы скрывать это, а другим, как мне, приходится бороться за то, чтобы фасад не рухнул.
На их лицах читаются страдания и боль, и это разрывают мою душу так, как я никогда не думала, что это возможно. Мое сердце обливается кровью за этих парней. Хотя судя по их лицам, вероятно, никогда не узнаю всей глубины их страданий, я, как ни странно, смирилась с этим. Я даже не знаю своего прошлого, согласно дурацкому письму, но наверняка никогда не смогу поделиться этим с ними.
От некоторых секретов слишком трудно отказаться из-за разрушительных последствий. Я видела яростную защитную натуру своих парней. При угрозе они легко могут сжечь мир ради того, кто им дорог. Очевидно, что они так и сделают — ради меня. Рад той, кто считает себя сиротой.