Монашек по цепочке адресовал вопрос девушке. Та сначала смутилась, а потом нашлась.
— Должно быть! Несколько лет назад, кажется, делалось описание находящихся в музее экспонатов, — тихо сказала послушница. — Принести?
— Принесите! — напрямую к ней, минуя печального монашка с реденькой бороденкой, обратилась Бархатова.
— А я вот что вас попрошу, — попросил уже Егория иеромонах Анатолий. — Вы представьте мне, пожалуйста, список людей, которые знали о существовании этого копья. — И добавил: — Копья Пересвета.
Так каждый в силу своего разумения и начал работать по своей линии…
Они покинули место происшествия. А в здании уже кипела жизнь. Начались занятия. И в коридорах то и дело попадались слушатели, одетые в строгие черные кители со стоячими воротниками.
На выходе из музея уже сидел так же одетый дежурный и, уткнувшись в учебник, что-то бубнил про себя.
«Наверное, заучивает молитвы, — мельком глянув на семинариста, подумал отец Анатолий. — Да, охрана тут, как говорится, спаси господи…»
День прошел в суете. Получив описание и списки, Анатолий и Юрков начали их изучать. Патриарха и правящего архиерея они из числа опрашиваемых исключили. А вот остальных решили потревожить. Благо таких оказалось не так уж и много.
Разделили их на две неравные части.
Юркову предоставили ректора, самого наместника и двух архимандритов, имевших доступ в запасники. Ну а Анатолию как младшему по чину досталась разная прочая «мелочовка». В частности, начальник музея, пара экскурсоводов — гражданских лиц. В том числе и миловидная девушка, которая и выявила хищение.
Для отца Анатолия эти разговоры — длинные и зачастую необязательные — затянулись до самого позднего вечера. Начинал он их по старой привычке издалека. Как их учили в школе КГБ — сначала надо как-то расслабить человека, поговорить на близкие ему темы. Вызвать симпатию.
Первым в его списке был огромный гривастый монах неимоверной толщины, постоянно, судя по всему, потевший в рясе. Звали его Пафнутий. Он и заведовал всем музеем. И как выяснилось, на этой должности он был совсем недавно. Переведен сюда из московского монастыря, который является в церкви «местом силы».
От него иеромонах Анатолий узнал много интересного о церковной политике последнего времени, о делах, которые вызывали много пересудов. А вот о копье он ничего не узнал. Хотя Пафнутий считал, что его исчезновение — это заговор. Интрига, с помощью которой «враги» хотят скинуть его с должности смотрителя.
«Тоже вариант! — думал отец Анатолий. — Но маловероятный. Нашли бы что-нибудь попроще. Грехов-то у каждого немало. Тем более у такого могучего толстого аскета».
Большой интерес вызвал у отца Анатолия один из преподавателей. Он писал работу о Сергии Радонежском. И в связи с этим интересовался наследием великого старца как реформатора церкви.
Тут разговор зашел о более высоких понятиях. И Анатолий с большим интересом выслушал почти что лекцию, касающуюся современного положения церкви. И ее роли в жизни страны.
Сухощавый, интеллигентный, в круглых очках, профессор академии был одет в серый костюм. Анатолий знал, что в период гонений советской власти на церковь существовало такое понятие, как тайное монашество. Люди давали все обеты, полагающиеся монахам, но при этом вели обычную светскую жизнь. Таким наш следователь посчитал и профессора Кузнецова. Преподаватель был человек с юмором. И с парадоксальным мышлением. В ходе разговора высказал такие мысли, за которые черному монаху досталось бы на орехи.
— Знаете, на самом деле коммунисты спасли нашу церковь! — заявил он. — Ведь перед революцией ее авторитет был явно подорван. Особенно в кругах интеллигенции. Церковь тогда не смогла стать объединяющей силой, которая повела бы народ. Последующие репрессии очистили церковь. В ней остались только те, кто чувствовал в себе призвание нести слово Божие. Только самые стойкие и преданные. Церковь пала искупительной жертвой. И авторитет ее в народе вырос до невиданных доселе высот. Но, — профессор сделал многозначительную паузу, сложил губы в язвительную усмешку и пошел дальше, — но эффект оказался кратковременным. И сейчас по многим признакам я чувствую, что начался так называемый откат. Вы знаете, какой процент русских по-настоящему воцерковлен?
— Нет!
— Исследования показывают, что считают себя православными едва ли не все. А вот ходят в храм, причащаются, исповедуются процентов пять-шесть. Не более. Это ничтожно мало…
— Скажите, профессор! А в чем причина?
— Причин много. Все и не перечислить. Тут и три потерянных поколения. И общая мировая тенденция. Но главная, на мой взгляд, одна. Наша церковь начала отставать от жизни. Конечно, менять с ходу все нельзя. Это может развалить нашу церковь. Но менять придется.
— Опять обновленчество? Как в двадцатых-тридцатых годах?
— Современный человек живет сложно. В условиях острого дефицита времени. И, скажем, выстоять четыре часа обедни могут только те, кто по-настоящему воцерковлен. Остальные смотрят на обряды и ритуалы скорее как на театр…
— Опять же язык службы…
