Я резко поднимаю голову и встречаюсь взглядом с темными глазами Якова. Он только что провел лето в России, где живет отец Теодоры. Конечно, Россия — большая страна, самая большая в мире, но мне интересно, так ли тесен там мир сверхбогатых людей, как здесь, в Англии. Я хочу расспросить его обо всем, что он знает, но не сейчас, не здесь.
К тому же, зная Якова, он мог просто пошутить. По его бесстрастному тону и нейтральному выражению лица это почти невозможно определить.
Я перевожу взгляд на него и вижу, что Северин смотрит на меня сузившимися глазами. Выхватив свой телефон из рук Луки, Сев говорит с неожиданной властностью.
— Теодора вне зоны доступа.
Лука поднимает брови. — Почему?
— Если Закари с ней не спит, то никто из нас не спит, — пожимает плечами Сев. — Я просто реалист.
— Если она не в теме, — говорит Эван, шлепая меня по руке в знак спортивной поддержки, — Может, в этом году ты сможешь нацелиться на кого-то, с кем у тебя действительно есть шанс переспать.
Я пожимаю руку и с гримасой отмахиваюсь от его руки. — Этого не будет.
Эван моргает — как будто он, как никто другой, должен быть озадачен концепцией бесповоротной привязанности к одному человеку.
— Что ты имеешь в виду? — спрашивает он.
— Я ни на кого не ориентируюсь. Теодора — единственная, кто достоин моего желания. Если бы я попытался, то не смог бы остановить свой выбор ни на ком другом. Мы с ней как-то связаны судьбой. Все остальное было бы обречено в принципе.
Мои друзья молча смотрят на меня, как будто я только что заговорил на совершенно чужом для них языке. Наконец Лука нарушает молчание насмешливым хмыканьем.
— Если она твоя суженая, то почему вы до сих пор не вместе?
Я пожимаю плечами. — Нам по семнадцать. Жизнь длинная.
— Черт возьми, — пробурчал Северин. — Ты уже единственный девственник в группе, а теперь говоришь нам, что готов ждать до старости из-за судьбы… Что это вообще за судьба?
Если бы меня хоть немного волновало, что они обо мне думают, я бы, возможно, потрудился объясниться. Но когда я смотрю на их лица, меня переполняет безразличие. У Сэва и Эвана рты приоткрыты в детском замешательстве, у Луки — перекошены в насмешливой ухмылке.
Один только Яков, сидящий чуть поодаль от нас, кажется совершенно безразличным.
— Это его член, — говорит он. — Он может делать с ним все, что захочет.
Его грубые мудрые слова, кажется, вывели Эвана и Сева из состояния оцепенения. Сев вздыхает и снова поворачивается ко мне.
— А что, если ты никогда не сможешь получить ее?
Это хороший вопрос, о котором я часто думал, оставаясь один ночью в своей постели, твердый и напряженный от разочарования, желания и отчаяния.
— Тогда жизнь будет причинять боль, как сука.
Теодора
В конце первого учебного дня 12-го года обучения я заканчиваю последний урок и направляюсь в библиотеку.
Вооружившись списком литературы по новым предметам длиной в милю, я поднимаюсь по широким мраморным ступеням к своему обычному столу, приютившемуся в углу верхнего этажа. Положив вещи и повесив пиджак на спинку стула, я едва не выпрыгиваю из кожи, когда темная фигура выныривает из-за книжных полок.
— С какой стати ты не берешь философию в этом году?
Закари выглядит по-другому. Не только потому, что я не видела его с лета, и теперь он стал выше, шире, красивее, но и потому, что он весь не в себе, а Закари никогда не бывает спокойным и уравновешенным. Его волосы длиннее и слегка взъерошены, а брови нахмурены.
— Простите? — говорю я не потому, что не услышала его, а потому, что нахожусь в затруднительном положении и не уверена, что сказать.
— Тебя не было на моем занятии по философии, и когда я спросил доктора Дювиньи, почему, он сказал, что ты не записана на этот курс.
Я вздохнула и взяла себя в руки. Собрав свои развевающиеся на ветру волосы, я приглаживаю их, а затем закручиваю в узел. Они такие длинные и тяжелые, что постоянно отвлекают меня, а мне это сейчас совсем не нужно.
Закари следит за моими движениями, и я думаю, не отвлекают ли его мои волосы так же, как и меня.
— Я не записывалась на занятия по философии, — отвечаю я ему. Его глаза возвращаются к моим, как только я заговорила. — Не понимаю, почему это тебя удивляет. Я никогда не говорил тебе, что буду поступать.
— Ты никогда ничего мне не говоришь, — говорит он, пренебрежительно махнув рукой. — Но я провожу каждую среду после обеда в течение последних, не знаю, пяти лет, обсуждая с вами этику и философию, так что простите меня за предположение, что вас может волновать эта тема.
Кажется, он искренне расстроен этим. Закари никогда не проявляет сильных эмоций, но он должен. Это ему идет. В нем есть что-то от байронического героя.
Часть меня хочет успокоить его, смягчить и умиротворить, но другая часть меня хочет разжечь пламя его эмоций, наблюдать, как они горят ярким золотым пламенем.
Первая побеждает.
— Конечно, философия мне небезразлична. Но, как ты знаешь, мы можем выбрать только три предмета A-levels. Даже если бы я настаивала на четвертом, он бы не вписался в мое расписание.
