– Позволь представиться – Андрэ! Андрэ Дюваль, прямой потомок Елены Петровны Несвицкой по линии ее младшего сына Николая. А ты, насколько я понимаю, правнучка ее внука Алеши, верно?
– Да… Боже мой! Как жаль, что мама не дожила!
– Не дожила?
– Никто не дожил… Я одна осталась…
Но выяснилось, что я совсем не одна – две дочери Николая Несвицкого пополнили род пятью детьми и двенадцатью внуками, а сколько правнуков, Андрэ и сам не знал. А поскольку у Елены Петровны было двое братьев и сестра (еще одна сестра умерла в младенчестве), то родственников у меня оказалось великое множество: в Европе, Америке, Канаде и даже в Новой Зеландии. Правда, тот из братьев, что предположительно был рожден от Пушкина, потомков не оставил. Но все это я узнала позже, а сейчас просто стояла и таращилась на Андрэ в полном потрясении. И улыбалась. Он тоже. И я чувствовала, как меня окутывает облако любви – той самой любви, о которой я грезила в юности и которой так и не дождалась в реальности.
На этом моя трудовая деятельность закончилась – Андрэ предупредил спутников и забрал свою сумку из автобуса, а потом мы сбежали ко мне домой. Его тур завершался через три дня, но билеты были с открытой датой, а виза годовая, так что он остался на неделю.
Мы никак не могли наговориться и в первый вечер проболтали часов до двух ночи, незаметно переходя с одного языка на другой: Андрэ довольно хорошо говорил по-русски, а легкий акцент только придавал шарма иногда проскакивающим в его речи ошибкам и оговоркам. В конце концов я заснула на диване, и Андрэ перенес меня на кровать: давно я не спала так крепко и не просыпалась такой счастливой! Еще не открыв глаза, я уже улыбалась.
– Доброе утро, душа моя! – прошептал Андрэ и поцеловал меня.
– Привет! Забавное ощущение…
– Почему?
– Ни разу не целовалась с усатым мужчиной…
– И со многими ты целовалась?
– А ты?
– С усатыми – никогда!
Мы рассмеялись. Господи, даже шутит он так же по-дурацки, как я! Андрэ поцеловал меня снова, совсем не по-родственному, и я мгновенно растаяла, совсем перестав соображать, потому что вдруг спросила:
– А нам это можно? Целоваться и вообще? Мы же родственники! – Андрэ изумился, а я растерянно пробормотала: – Но ты же сам сказал – сестра…
– Ангел мой, да какие мы родственники! Мы… как это по-русски? Седьмой кисель, а не родственники!
– Седьмая вода на киселе!
– Никогда не понимал этого выражения. Я даже не могу сейчас сообразить, какая у нас степень родства – шестая? Или пятая? Даже двоюродные женятся, а нам сам Бог велел!
Андрэ повернулся ко мне и опять поцеловал, а потом мы любили друг друга – так нежно и пылко, что я совсем отключилась от действительности. Не «занимались любовью», как сейчас говорят, а именно любили: я очень хорошо ощущала эту разницу. У нас с Андрэ и в сексе оказались одинаковые предпочтения, и то, чего Джуниору приходилось добиваться путем долгих и изощренных ласк, теперь приходило ко мне само. Впервые в жизни я поняла смысл выражения «отдаться» – да, я отдавалась Андрэ полностью, самозабвенно и восторженно!
– Наверно, я из твоего ребра, – прошептала я, еле придя в себя. – Мне кажется, я знаю тебя всю жизнь!
– Да, так и есть.
– Как хорошо, что ты догадался сюда приехать. А то мы могли бы никогда не встретиться!
– Нет, не могли. Я ведь специально приехал. Я искал тебя.
– Как?!
Оказалось, я была семейной легендой. Алеша Несвицкий смог добраться до Парижа и некоторое время жил у своей двоюродной сестры, дочери Николая. Он очень беспокоился о Елене Петровне и Онечке, надеясь когда-нибудь разыскать их и увезти во Францию. Здоровье у него было слабое – он так толком и не оправился после ранения и дизентерии, подхваченной на константинопольском пароходе. В 1929 году парижские родственники неожиданно получили письмо, отправленное из России еще два года назад: Онечка сообщала о смерти Елены Петровны и рассказывала о Маняше. Но Алеша так никогда и не узнал о существовании дочери – он умер за полгода до этого от жестокой простуды. Еще одно письмо от Онечки пришло только четверть века спустя: с новостями о замужестве Маняши, смерти ее супруга и о рождении Сони, моей мамы.
Следующее поколение Несвицких уже мало интересовалось своими русскими родственниками, но все-таки знало о моем появлении на свет, хотя никаких писем Онечки Андрэ больше не отыскал. Но зато была фотография, неизвестно откуда взявшаяся – дед, который первым начал собирать семейный архив, давно скончался, а больше спросить было не у кого. Андрэ показал мне это фото в своем планшете, и я даже вспомнила, как мы фотографировались в городском салоне: всем кагалом, как говорила Маняша.
