Следующие минут десять он излагал свою версию схватки со слепыми псами. По всему выходило, что только благодаря ему бой закончился полным разгромом мутантов. Но Мякиш тоже неплохо себя показал, хотя и облажался с гранатами.
— Хорошо вас там, в разведке, стрелять учат, — разглагольствовал Филин. — У нас тоже есть парни, которые могут не хуже, только без такой идиотской растраты патронов. Ты, наверное, лучший у себя в разведке по стрельбе?
Мякиш поморщился, тяжело вздохнул, но ответил:
— У нас «в разведке» не стрелять учат, а думать. Стрельба — это обязательный элемент подготовки, но не самый главный. А те, кто действительно специализируется на стрельбе, всю эту свору даже на тридцать метров не подпустили бы.
— Ничего себе! — оживился Филин. — Вот бы мне пару таких ребят в команду…
— «Такие ребята» и с головой обычно дружат, и морально не полные инвалиды.
— Так вот почему они готовы стать настоящими инвалидами за смешную зарплату и нищенскую пенсию! Потому, что не инвалиды моральные!
Сарказм Филина был настолько ощутим в каждом слове и каждом жесте, что Мякиша мгновенно бросило в жар. Он посмотрел на пленника с кривой ухмылкой, которая не предвещала бандиту ничего хорошего. Заметив это, мародёр разом растерял разоблачительный задор и быстро спросил, стараясь разрядить атмосферу:
— Так что же заставляет пацанов идти на эту работу? Объясни мне. Ты же тоже когда-то был таким, хотя сейчас в это с трудом верится…
— Кто-то должен защищать даже таких убогих, как ты, — с брезгливой жалостью сказал Мякиш. — И ничего я тебе не собираюсь объяснять или доказывать. Честь, совесть, цель в жизни, призвание — для тебя пустой звук по сравнению с выпивкой, жратвой и девками. Ты — животное по натуре, к чему тебе понимать логику человеческого поведения? Дорвался до отрубей — жри до отвала. И не мучай голову абстрактными материями.
— От того, что тебе промыли мозги дурацкими фантазиями, — оскорбился вдруг Филин, — ты ещё не стал каким-то особенным человеком! Жрёшь как все. И про баб наверняка не забываешь!
— Не забываю, — спокойно кивнул Мякиш. — И выпить могу. Но людей за это убивать не стану. И деньги не считаю единственным мерилом всего на свете — так уж вышло.
— Это ты на что намекаешь? — с подозрением спросил Филин. — У нас в команде тоже было кое-что, кроме денег. И ради нашей дружбы…
— Ради чего?! — перебил Мякиш. — Да я всех твоих дружков отправил в ад, а ты их сам закапывал. Вспомнил ты их хоть раз за все это время? Может, попробовал отомстить? Или сидишь и мне, их убийце, в добрые собеседники навязываешься? О какой дружбе ты говоришь? Вас убийства и кровь повязали, а не дружба! — Разведчик окинул мародёра, брезгливым взглядом. — Противно до тошноты! Я не хочу с тобой не то что разговаривать… от одного взгляда на тебя воротит! Ты кусок дерьма. Если бы не информация, которая может спасти жизнь многим, я бы тебя рядом с твоими «друзьями» закопал! Ты живёшь только потому, что слышал что-то о больших контейнерах — и только!
Филин с циничной миной посмотрел на разведчика, потом сплюнул и сказал, меняя тему:
— Сигналку надо проверить на входе. — Он пальцем показал туда, где каменная площадка выдавалась из склона холма. — Я только проложил, но проверить не успел.
— Так проверяй, — раздражённо буркнул Мякиш. Попытка мародёра отстоять свой образ жизни вывела его из себя. — И шевели клешнями, потому что я спать хочу, а завтра у меня трудный день.
Мякиш проснулся через пять часов. Этого было вполне достаточно, чтобы ощутить себя отдохнувшим и окончательно решившим для себя последние сомнительные моменты. Вокруг по-прежнему царил абсолютный мрак, и только угли в костерке, раздуваемые лёгкими порывами ночного ветра, продолжали освещать небольшое пространство.
Филин спал сидя, по другую сторону костра, обложившись двумя мешками и парой одеял. Он казался глубоко задумавшимся после предыдущего разговора, но ровное дыхание спящего человека моментально рассеивало это впечатление.
Мякиш встал, потянулся до хруста в костях, сделал несколько разминочных движений, ощущая, как холод начинает проникать под одежду, и прислушался. Откуда-то из темноты доносились слабые звуки аномалий, да чуть шелестели невидимые в темноте кроны деревьев.
Мякиш подбросил несколько сучьев на угли и сел на место. Огонь быстро охватил сухую древесину и заплясал весёлыми языками, разгоняя сумрак. Теперь, в мерцании живого огня, лицо Филина казалось измождённым, сильно похудевшим и помолодевшим. Щеки ввалились, подбородок заострился, а страдальчески опущенные уголки губ и короткая стрижка делали его похожим на обиженного мальчишку, безутешно страдающего от несправедливости родителей.
Мякиш больше не чувствовал злобы. Осталось лишь холодное презрение и немного жалости. Словно накануне вечером он выплеснул из себя остатки эмоционального яда, отравлявшего душу.
