– Ох и говорун же ты, Васютка. С вечеру она с ними простилась.
– Дожжит на воле?
– Мокреть.
– В ненастье уехали. Видать, торопились?
– Помолчи. Штаны скорей надевай. Твоя какая забота. Тарантас-то крытый.
– Все одно надо было переждать.
– Совета твоего забыли спросить.
– Куды уехали-то?
– На кудыкину гору с медным запором, для коего у твоего носа ключа нет.
Спускаясь с полатей, Васютка, держась за их край руками, перевернулся, как на трапеции, и спрыгнул на пол. В кухню вошла Анна.
– Доброе утречко, маменька.
– Встал уж?
– Маруся с учителем недавно уехали.
– Знаю. Занемогла я.
Семеновна приказала мальчику:
– Сбегай, Вася, в погреб за молоком. Смотри, слизывая сливки, пальцы в кринках не полоскай.
– Зря в таком безобразии обвиняешь, – оправдался мальчик и ушел.
Анна села на лавку возле стола. Спросила:
– Уехали?
Старуха молча кивнула головой.
– Во рту все пересохло.
– Сейчас чаю попьешь. Вместе будем пить.
– В непогоду и то уехали.
– Не думай про то. Сама их проводила.
– Чего сказали тебе?
– Ни единого словечка.
– Чудно мне. Уехали, а душа моя по ним не болит.
– Так и положено. Когда руку кипятком ошпаришь, она сразу не болит, опосля болеть зачинает. Твою душу кипятком горести ошпарило.
– Потом, говоришь, заболит?
– Обязательно, но ты рассудком ее полечишь.
– Не смогу такую боль перенести.
– Должна! Мы, бабы, так и сотворены, чтобы всякую боль осиливать. Должна, Аннушка! Хотя после твоей боли, как после оспы, на душе шадрины останутся…
После полудня дождь прекратился, выглянуло яркое солнце. Напившись утром со старухой и Васюткой чая, Анна снова легла в постель. Старуха просила Лукерью поглядывать за Анной, объяснив, что та недовольна скорым отъездом дочери, а сама боялась, чтобы Анна сгоряча не сотворила чего неладного.
За обедом Анна была спокойна, даже бледность сошла с лица. Рассказала старухе и Лукерье, что Луганин доверил ей присмотр за своими приисками. Поэтому она к осени переберется в Златоуст. А заимку оставит на попечении Катерины с Дуняшей.
Разговор Анны старуха слушала с тревогой, думала, что она бредит. Не спуская глаз с Анны, она хотела по глазам прочесть подтверждение, что рассудок Анны все же не выдержал горя и она стала заговариваться. Но на удивление старухи глаза Анны были прежними, ясными и снова властными, только веки их припухли от обильно пролитых слез. Заметив растерянность старухи, Анна, встав из-за стола, крепко ее расцеловала.
– Вижу, родимая, напугалась моего рассказа. Со мной будешь в Златоусте. Мне без тебя нельзя. И ты, Луша, со мной будешь. Мы неразлучные.
– А я, маменька? – спросил Васютка.
– А сын всегда при матери. Пойдем, Луша, погуляем возле озера. Расскажу тебе кое о чем…
Вечером, когда Тургояк-озеро отливало серебром под лунным светом, Семеновна, все еще тревожась за душевный покой Анны, сидела на крыльце. Старуха, услышав, как отворились ворота, обернувшись, увидела, как вышла Анна, одетая в лучшее праздничное платье черного муарового шелка, ведя под уздцы запряженного в тарантас коня.
Подведя лошадь к крыльцу, подошла к старухе.
– Куда ехать собралась? Да и нарядилась.
– Ради праздника своего нарядилась.
– Непонятно говоришь, Аннушка.
– Подумай ладом, может, поймешь.
– Думать мне недосуг. Куда бы не подалась, одну тебя не отпущу.
– Сама хотела тебя с собой позвать. На празднике возле меня только одна и будешь.
– Какой, голубушка, праздник? Ночь на воле. Лучше завтре поутру съездим. Куда бы не поехали, сейчас везде ночь. Люди скоро спать улягутся.
– Не спорь со мной. Ежели дорога тебе, то садись в тарантас.
Старуха, сокрушенно вздыхая, села в тарантас, следом села Анна, и вороной горячий жеребец взял с места…
Не чувствуя удержу, конь шел размашистой рысью по сырой дороге. Из-под копыт в стороны разлетались брызги воды, блестевшие под луной.
Ехали по лесной дороге уже больше трех часов. Старуха, прижавшись к боку плетенки, покряхтывала на ухабах. Дорога вилась лесом, перебигая через мосты, овражки, речки и, не узнавая ее, старуха наконец спросила:
– В какое место катим? Что-то этой дороги не упомню.
– Ты по ней не езживала. На свою свадьбу тебя везу.
Старуха размашисто перекрестилась.
– Не крестись, родимая! Разум я не утеряла. Верно говорю, что везу тебя на свою свадьбу.
Анна прикрикнула на лошадь и та, прижав уши, побежала быстрее.
Вскоре из-за поворота показалась деревня. За тарантасом, заливаясь громким лаем, побежали собаки, проводили до самой околицы, а за ней в ложбинке замигали огоньки прииска. Анна остановила лошадь у конторы. На сложенных бревнах сидел старик возле костра. Анна спросила его:
– Хозяин дома?
– Куда денется. Видишь, свет в окошке, выходит, не спит.
– Скажи ему, чтобы гостей встречал.
– Кто такие будете?
– Не признаешь?
Старик, сняв шапку, подошел к тарантасу.
– Разглядел?
– Анна Петровна! Какая оказия, издалека-то мне невдомек, что ты пожаловала. Плоховато зырить стал на свет Божий.
Услышав разговор, из конторы вышел Петр Кустов и, увидев Анну, побежал к тарантасу.
– Что случилось, дорогая?
– Помоги на землю ступить, Петя.
Анна вылезла из тарантаса и, положив руки на плечи Петра, сказала:
