– Угадал.
– По духу и крепости добрый табачок, хотя, на мой скус, будто малость слабоват.
В лесу загукал филин. Пахом обрадованно сказал:
– Вот и ушастый лешак голос подал. По его выкрикам погоду узнаю.
– Какая же седни будет? – спросила Рыбакова.
– Для твоего пути добрая. Ведро, но без теплыни. Ветерок со студеной стороны возле озера учуял. С измальства правлю жизнь по псалтырю лесной мудрости, но, конечно, не позабываю и людскую мудрость.
– Макар Осипыч, Пестов сказывал мне, будто ты в Питере видал Ленина? Верно, что ль? – спросил Корешков.
– Верно.
Корешков, прикрыв левый глаз от табачного дыма, снова спросил:
– Из себя он, должно, видный обликом? Осанка, стало быть, у него особая? Ростом каков?
– Роста, пожалуй, среднего, но узкоплечий. Аккуратный во всем. Броского для глаза будто в нем и нет ничего, но все одно, любой взгляд на себе остановит.
– Не скажи! Чем же это?
– Да хотя бы походкой. Она у него скорая, левым плечом вперед, будто протискивается в людской тесноте. Глаза у него особенные. Добрые по взгляду со смешинкой, но до пытливости любознательные. Иной раз не смотрит на тебя, а ты чувствуешь, как он все о тебе видит.
– Конечно, при доброй бороде?
– Бородка у него клинышком, и лысоват.
– По годам, понятно, не молодой?
– Сорока еще нет.
– Не скажи! Вот ведь как! А мне думалось, что к старости близок. Ты, понятно, слыхал его поучения?
– Не поучает он.
– Как так не поучает?
– Дар у него особый объяснять свои мысли без поучений. Понятными словами помогает их уяснить и запомнить. Сам слушать любит, ежели кто про интересное разговор ведет.
– Вот ведь как! Довелось мне одинова в госпитале слыхать про него. Тот человек совсем по-иному его мне обозначил. Может, ты не успел его разглядеть за разок-другой. Должен он поучать, ежели партию большевиков задумал.
– Нет, солдат разглядеть его успел со всей доскональностью. Как не разглядеть за многие встречи. Во весь рост своей мудрости встал передо мной. Разговаривал со мной, как я с вами. Интересовался Уралом, как в нашем крае в пятом году рабочие себя в борьбе за свободу проявили. Послушали бы, какое мнение у него о рабочем классе. Верит в силу рабочего класса. Да разве обо всем касательно Ленина можно вот так по случайности рассказать, как по его замыслу надобно шаг к революции держать. Главное, что я понял, так это то, что Ленин замысел о свободе укрепляет в своем разуме нашими думами и надеждами. Подумать только, как твердо партию большевиков объявил.
– Вот ведь как! Вот и пойми, чем разнится Ленин от нас.
– Вера в революцию у него великая, какой во всем рабочем классе пока нет, но, по словам Ленина, и у него она будет такой же великой.
– Доживу ли я? А ведь охота дожить, наслушавшись ваших бесед о людской свободе без царской тени на русской земле, – спросил дед Пахом. Помолчав, не услышав ни от кого ответа на вопрос, сам ответил: – Обязательно доживу, как дожил до освобождения от хомута барской крепости.
– Помоги, Косарева, на ноги встать, – попросила Рыбакова. – От смолистого дыма у меня голова отяжелела.
Встав на ноги, Рыбакова позвала Бородкина:
– Пойдем, Макарий, к озеру. Гляди, туман с него на нас наползает.
Ранним утром ветер расстилал по небу густые облака, частенько заслоняя от земли свет солнца. Облака меняли очертания и формы: то походили на караван стругов с надутыми парусами, то на овечьи отары, то в свои просветы, как рогожи, пропускали слепящие снопы солнечных лучей.
По дну оврага вилась пересекаемая бойкими речками с галечным дном дорога. Ее четко нарезанные колеи не пылили. Склоны оврага то крутые, то пологие заросли елками вперемежку с осинами и мерялись ростом с березками.
Бородкин верхом ехал на Дарованный, бездумно наблюдая, как по земле проползали тени, сгущая утренние краски леса. Лошадь шла шагом, но когда впереди заверещали перелетавшие сороки, она начала отфыркиваться. Бородкину тревожность коня стала понятной, когда за поворотом дороги увидел матерого сохатого, пившего в речке. Лесной великан, услышав отфыркивание лошади, перестав пить, мотая рогатой головой, побрел по руслу речки в заросли осинника.
Вскоре дорога пошла по склону оврага и вышла в лесную глушь. Лесины, переплетаясь друг с другом ветвями, подступали к дороге вплотную. Влажный воздух, перенасыщенный запахом прелой хвои, затруднял дыхание. Попадались прогалины с сухостоем от давних лесных палов, на некоторых из них грудились стайками молодые елочки.
Когда дорога, вынырнув из леса, пошла лугом, Бородкина нагнал незнакомец в одноколке, запряженной вороным иноходцем. Поравнявшись с Бородкиным, он крикнул:
– Здорово, купец-удалец! Не ошибусь, ежели за Бородкина признаю. Дымкина перед собой видишь! Слыхал про господина Дымкина в этих местах?
– Как не слыхать. Здравствуйте!
Бородкин осмотрел Дымкина. На нем суконная черная поддевка поверх розовой шелковой рубахи. На голове парусиновый картуз с большим козырьком.
