Софья встала на ноги. Сжав губы, холодным взглядом оглядела старуху. Подошла к двери на террасу, пнув ногой, распахнула ее. В столовой ясней слышен оглушающий плеск дождя. Софья стояла у двери, опершись руками в косяки. Заговорила, не оборачиваясь к бабушке:
– Вам бы хотелось, чтобы какой-нибудь купеческий выродок к моим деньгам лапу протянул, овладев ими, колотил бы меня с пьяных глаз в клопатых перинах? Вспомните свою жизнь, как дедушкины кулаки вас стукали? От вас об этом слышала и холодела от страха. Вспомните и про все другое вдовьей жизни.
– Не смей про такое. Не то…
Софья, порывисто обернувшись, спросила:
– Не то за косу дернете? Простите! Сгоряча посмела про вашу жизнь вспомнить, хотя действительно делать этого не должна.
Отойдя от двери, Софья ходила по комнате и говорила спокойно:
– Бабушка, жить хочу по своему замыслу. Любить любимого, счастливая от взаимности. Хочу не сторониться людей, вымывающих для меня золото.
– Вот-вот! Благодарствуй. Валяй-валяй! Приплясывай от столичной придури. Мой глаза слезами сочувствуя людской бедности. Суй им в рот пальчики, надеясь, что не откусят. Только смотри, не начни голосить, когда от влюбчивости разумом опохмеляться придется… По-новому хочешь жить? Любимого любить. А чего же любимый неделю глаз не кажет и вести не подает.?
– А если заболел?
– Другой мозги любовью пудрит. Ольга Степановна тоже на него поглядывает. Говорю, хват. С тобой сорвется, с другой получится.
Софья, вспылив, схватила со стола попавшуюся под руку тарелочку и бросила на пол.
Олимпиада Модестовна засмеялась.
– Кидай все по порядку. Свое колотишь. Сознаешь, что права бабка.
В столовую вошла горничная Ульяна.
– Софья Тимофеевна, тройка у крыльца.
– Чего надумала? Гроза на воле. Видать, торопишься?
– В Златоуст, бабушка.
– Сделай милость для моего покоя, пережди грозу. Ноне шаровые молнии часты.
– Я их не боюсь.
– Да не позволю тебе вольничать.
– Бабушка, вы же знаете, что у меня папин характер, и вам его не переломить. Вернусь завтра.
Софья, поцеловав руку бабушки, ушла. Олимпиада Модестовна, сокрушенно покачав головой, перекрестила дверь, в которую ушла внучка, и тотчас накинулась на Ульяну, собиравшую на полу осколки разбитой тарелки.
– Ставишь на самый край стола посуду, вот она и бьется. По заповеди живешь: не мое, хозяйское.
– Винюсь! Не доглядела. Платье какое наденете?
– Пойдем. Уложишь меня в постель. Ночь плохо спала из-за грозы. Сама боишься грозы?
– Нисколечко.
– Вот Софушка тоже не боится. Какие вы такие народились… Не поймешь, чего боитесь. Ведь без страху нельзя жить. Пойдем! Посплю, тогда и выберу наряд. Седни можно и по-домашнему. В эдакой ливень никто не заявится, да и хозяйки дома не будет. Не слыхала, кого из баб за драку арестовали?
– Никого. Били-то Еременку за дело. Пьяным ребятишек нагайкой стягал. Хорошо, что только бабы били. Но досталось по-хорошему.
– Нельзя в наше время стражников обижать.
– А им можно?
– Ну-ну, разумница. Наслушалась всякого от Лидии Травкиной. Пойдем.
Встав из-за стола, Олимпиада Модестовна подошла к открытой двери на террасу.
– Как льет. Поди, на приисках вся работа остановилась. Убыточное ноне лето на промыслах.
– На Дарованном доброе золото намывают.
– Чего городишь?
– От самого Луки Пестова про то слыхала. Доволен счастьем молодой хозяйки. Рука, говорит, у нее легкая…
Дождь не переставал. Крупные капли барабанили по кожаному фордеку[14] экипажа. Вымокшая и забрызганная грязью белая сучковская тройка, меняя аллюр, бежала по проселочной дороге то лесом, то лугами и полями.
Софья, желая сократить время пути, приказала кучеру ехать в Златоуст, минуя Сатку, но из-за размытой непогодой дороги только удлинила его.
Недавний крутой разговор с бабушкой оставил в памяти Софьи гнетущий осадок, результатом его было появление беспокойных подозрений, вызванных непонятным и непривычно долгим отсутствием Вадима Николаевича Новосильцева на Дарованном.
Тройка все чаще переходила с бега на шаг. Но Софья довольна, было время поворошить в памяти все, что в ней накопилось о Новосильцеве со дня их первого знакомства. Теперь Софья легко сознавалась, что облик Новосильцева остался в памяти именно с того дня, когда он так просто и сердечно говорил с ней, как с давней знакомой. Следовали их случайные встречи в Златоусте и на приисках. Дальше неожиданный приезд Новосильцева в Сатку на спектакль «Бесприданница». Похвала ее игры за званым ужином, а следом неожиданное, простое по словам признание, что его мысли заняты ее образом.
Теперь Софье понятно, что суровая и лаконичная правдивость Новосильцева заставила ее задуматься о его судьбе и неожиданно обнаружить, что она ей не безразлична, что все более и более становилось сутью ее жизни.
С каждым днем Софье хотелось чаще бывать в обществе Вадима Николаевича, чувствовала и его стремление к ней, но все же боялась уверить себя, что серьезно остановит на себе его внимание.
Софья помнила о разнице их лет, но не придавала этому первостепенного значения, уверив себя, что это совсем неважно, когда человек дорог.
