Наконец, прошла та лунная ночь на Дарованном. Большой компанией в дыму от гнилушек слушали песни приисковых певуний. В ту ночь Ольга Койранская почти в экстазе говорила о женщинах Древней Руси. Нина Васильевна настойчиво заверяла, что Россию больше всех любят крестьяне. Книготорговец Макаров привез радостную весть Владимиру Воронову о его сестре Ксении, живущей в Швейцарии вне полицейской власти романовской империи. В ту памятную ночь Новосильцев вновь как-то по-обычному просто, вновь неожиданно сказал о своей любви, а Софья от растерянности произнесла в ответ слова, похожие на хвастливость, напомнив ими, что она счастливая. Теперь ей стыдно за эту пустую фразу. Теперь понимала, что должна была тогда промолчать, чтобы ничем не оскорбить искренность признания Новосильцева в чувстве, признания, давшего ей возможность осознать свое ответное чувство к нему. Правда, о своем чувстве она сказала Новосильцеву на следующее утро.
Экипаж на ухабах встряхивало, мотало из стороны в сторону. Кучер на козлах ворчал, что не ослушался приказания хозяйки, поехал этой дорогой, хотя знал, что она костоломная даже в добрую погоду и не пригодна для вверенной в его руки лебединой сучковской тройки.
Софья по временам невольно прислушивалась к кучерскому ворчанию, улыбалась его к месту сказанным метким словечкам. Кучер ворчал в полный голос:
– Взять-отдать получилось седни со мной. Будто и не в дураках на земле значусь, а все одно, как малое дитя, перед любым хозяйским желанием покорностью пасую. Хозяйке что? Разве имеет она понятие про мою кучерскую гордость на козлах? Ей все одно, по какой дороге коней погоню, лишь бы шибче. Какой разговор, когда ей вовсе невдомек, что шибкость надобна, когда блоху в рубахе ловишь. А сотворишь на эдакой дороге коням либо экипажу какое увечие, хозяйка за любой изъян спросит с тебя полной хозяйской власти, да еще в придачу наградит всякими обидными словами. А в толк не возьмет, что ты выполнением ее зряшного желания хотел ей услужить, хотя понимал, что желание ее до добра не приведет. Посему так и получается у меня, Михея Зубкова. Неувязка за неувязкой. Почитай, всю жизнь на сучковских козлах, а робость перед хозяевами ношу на себе, как нательный крест. Въелась в меня эта робость, прямо скажу, из-за Олимпиадушки. Потому на слова и на руку быстрая. Уросливая старушка, а все из-за долгого вдовства. Оно для любой бабы вредность. Олимпиадушка кататься любит только по гладкой дорожке. До ужасти боится лихой езды, имея большое почтение ко своему здравию. Молодая Тимофеевна не с той руки по характеру. Ей что? Что с нее возьмешь? Молодость ее вертит с ног на голову. Жить только начала. Годков в запасе много. По ее желанию гони коней из нырка в нырок. Ей горя мало, что тебя с козел скинуть может. Тебе она вожжи доверила, потому ей все надо со скорой лихостью. Признаю, перекреститься могу, что признаю за Тимофеевной житейской наскок. В батюшку характером народилась. Ох и мужик был! Ничего не боялся и приговаривал, что смекалкой любого черта заставит себе пятки чесать.
Экипаж тряхнуло особенно сильно, он на минуту накренился на бок. Софья крикнула:
– Михей, не искупай меня в грязи!
– Господь с тобой, Тимофеевна! Я думал, тебя давно до сна закачало. А ты не спишь. Покедова Михей на козлах, ты все одно, что в своей постели. Не спишь, стало быть? Поди, и разговор мой с самим собой слушала? Его всурьез не принимай. Ворчливость дорога побудила. Недоволен собой, что по твоему желанию повез по ней. Давно были бы в Златоусте через Сатку. Твое желание, твоя и вина, что до сей поры трясемся, из коней дух вытрясая. К Вечерекам катишь?
– К Новосильцеву.
– Не скажи! Ну, чистая беда с тобой! Прибудешь в барский дом на испатранной тройке. Погляди на коней: из-за грязи и масть нельзя разглядеть.
– У Новосильцева наведешь на коней красоту.
– Правильно судишь. Грязь не сало, на радость людям воды боится.
Тройка бежала по улицам Златоуста, провожаемая собачьим лаем.
На околице города, когда дорога свернула к новосильцевской усадьбе, Михей остановил коней. Выкачал из колодца три ведра воды, ополоснул пристяжных, сильнее коренника забрызганных грязью.
Гроза над Златоустом прошла стороной. Только слегка омыла город легким дождем. Оглядев экипаж неодобрительно, покачивая головой, Михей опустил фордек.
Тройка неслась берегом реки Ай. Теплый ветерок подсушивал у лошадей гривы. На речном просторе золотистой рябью забавлялось послеполуденное солнце.
Тройка миновала ворота в усадьбу, промчавшись по тенистой березовой аллее, остановилась у парадного подъезда.
Софья весело вбежала по мраморным ступеням и позвонила, от неожиданности вздрогнула, когда дверь открыл седой лакей в голубой ливрее с окладистой, пушистой бородой.
– Вадим Николаевич дома?
– Никак нет. Изволили отбыть на вокзал, но должны скоро воротиться. Изволите обождать?
– Да.
Софья вошла в вестибюль и, увидев горничную, спросила:
– Маша, у Вадима Николаевича, видимо, гости?
– Матушка из Петербурга приехала.
В коридоре раскрылась дверь, и сочный грудной женский голос спросил:
