– Чего молчишь, Алена! Сказывай, куда леший царевну завел. Алена! Не сплю я!
– Здравствуйте, Лукьян Лукьянович.
Гришин испуганно открыл глаза, но, разглядев стоявшего перед ним гостя, обрадованно всплеснул руками.
– Парфеныч! Голубчик! Значит, не кинул меня в великой беде? Очам поверить боюсь, видя тебя. Когда объявился-то? Гляди на меня, несчастного, поруганного судьбой, прогневившего Господа.
– Не причитай! Не гришинское занятие. Вовсе ты не несчастный, а вроде вовсе счастливец.
– Чего говоришь, Парфеныч? Видать, не ведаешь, чего со мной революционные кромешники сотворили. Где же ты был, Парфеныч, когда беда на Гришина накатила? Посылал тебя искать во все концы края. Не сыскали. А ведь ты, кажись, не спиной ко мне стоял.
– Не было меня в родных краях.
– Пошто не было-то?
– В Екатеринбург гонял.
– Ждал тебя который день. Совет нужен. Не могу единолично осознать лихой беды…
– Вот и стою перед тобой с доброй вестью.
– Про какую весть говоришь? Понять не могу. Все в башке кругом. Так заливал с горя, что чертей на кровати ловил.
Гришин встал на ноги, скинув с плеч халат, сорвал с головы полотенце. Тяжелый, мясистый, огромный, с трудом передвигая босые ноги, забродил по горнице, поглаживая себя по животу. Подойдя к столу, пощупал руками бока самовара и, убедившись, что он холодный, отвернув кран, взял самовар в руки, подняв над головой, и жадно пил бежавшую воду, облив грудь, поставил самовар на стол, не завернув крана. Вода лилась на стол. Дымкин завернул кран.
– Парфеныч, горит во мне нутряной огонь, будто угли каленые в брюхо наклали.
– Который день заливаешь?
– Неделю пил. Со вчерашнего утра опохмеляюсь. Алена где?
– Услал старуху. Сядь, Лукьян Лукьянович.
– На ногах мне не так муторно.
– Поговорить надо. Как думаешь, поймешь, о чем скажу?
– Говори! Чать, я ум от вина не растерял. Только страдание душевное его малость примяло. Говори! Осознаю! Может, сказанное не добьет меня до смерти?
Дымкин засунув руки в карманы, прошелся по горнице.
– Слушай со вниманием. Потому любое мое слово в этом разговоре с хорошим весом.
Гришин стоял, прислонившись к печке, беззвучно шевеля губами.
– В Екатеринбург подался я в тот же день, как фараоны на твоем прииске объявились и бумажки запретные нашли. Я разом понял, чего с тобой сотворили завистники руками приискового сброда со злобою к царской власти. Ведь как ловко надумали тебя подвести под мерку революционного крамольника, предав позору весь род. Кинувшись в Екатеринбург за спасением для тебя, слава богу, застал там господина Небольсина и все ему изложил. Небольсин, помня тебя, близко к сердцу принял твою беду, связался со столицей, а на четвертый день получил оттуда для тебя спасение.
– Да неужли правду говоришь?
– Истинную! Внял просьбе Небольсина родственник государя императора и взял тебя под защиту.
Лукьян Лукьянович, крестясь и всплескивая руками, отойдя от печки, сел в кресло, как бы все еще не веря в услышанное, мигая, смотрел на гостя.
– Промыслы твои будут теперь под надежной государственной, но сугубо негласной опекой. Сознаешь? Вот каким дружком для тебя Дымкин высветлил.
– Как надлежит мне отдарить благодетеля?
– Да просто принять его в компаньоны, на равных с собой началах.
– Компаньоном?
– Именно. Ради спасения чести перед престолом, дабы не лишиться всего, придется половину чистой прибыли отдавать благодетелю.
– И на вывеске обозначить его компанейство?
– Да зачем! Его интерес только в прибыли, и то интерес сугубо секретный.
– Да кто он такой?
– Не знаю. Понимай, родственник государя. Доверенным его будет Небольсин, а я его глазом возле тебя.
– Да неужли миновала беда?
– Начисто. И понимай, что в нашей власти создавать сумму чистой прибыли. Мы-то ведь сговоримся?
– И подозрение с меня снимут?
– Как только оформим с тобой в Екатеринбурге согласие на компанейство благодетеля. Трезвей. Обрети христианский облик, а то глядеть на тебя эдакого неприятно. Бороду узлом завязал, а ведь она у тебя, как у святителя.
– Только бы до царя не дошла весть о несчастьи со мной. Может, сохранит меня Господь. Как думаешь?
– Да уж сохранил…
Осип Дымкин, окрыленный успехом в гришинском деле, в ожидании окончательного вытрезвления Лукьяна Лукьяновича на следующий день побывал на своих промыслах, решил заехать на прииск Петра Кустова, завести с ним знакомство, выразить сочувствие после обыска, к счастью владельца, не установившего наличия революционной крамолы.
День стоял погожий. Несмотря на яркое солнце, уже чувствовалась августовская прохлада. Лесная дорога петляла среди густых зарослей вереска возле подола горного отрога. Среди скал бежали говорливые речки с гулким настилом перекинутых через них мостиков. Настроение у Дымкина благодушное, доволен, что охваченный страхом перед наказанием за найденную запрещенную литературу Гришин совершенно неожиданно легко согласился на компаньонство неизвестного ему царского родственника. И как не быть Дымкину довольным. Согласие Гришина давало возможность, пользуясь его доверием, уже вместе с ним надувать в прибылях Небольсина как представителя гришинского компаньона.
