Пусть в первый день не удастся пройти много… Поймать, приманивая почти пустым мешком, лошадей, собрать вьючные сумы и подвесить их по обе стороны седел на крючья. Укрепить между ними рюкзаки и все другое снаряжение, за исключением теодолита, штатива и ряда вещей, что могут понадобиться в дороге; поверх накинуть спальные мешки, накрыть палаткой. С двух сторон, упираясь ногами в животы лошадей, все обвязать покрепче вьючными веревками; быстро выпить по кружке черного плиточного чая и залить утренний костер. Сделать это и подняться вверх по ручью в первый день хотя бы километров восемь. Пройти хотя бы пять километров, стать лагерем — и то хорошо… Потом будет не то чтобы легче — трудности будут продолжаться, подстерегать днем и ночью. Бывает, приходит беда. Это такая пакость, которая любит приходить, когда ничто ее не предвещает. Ко всему нужно быть готовым, но после первого перехода наладится система, в новых условиях выработается ритм — и дело будет продвигаться. Главное — не совершить ошибок, которых можно избежать.
…Как бы кровь не выбежала вся. Нужно перевязать ногу лошади сразу же, как только будет возможность. Хотя вряд ли это опасно… У лошадей и собак после медвежьих когтей раны бывают намного большими. И они заживают, если не задет желудок или позвоночник…Не забыть сказать Георгию Андреевичу, что нужно перевязать. Пожалуй, он сам не забывает об этом… Наверное, мы прошли устье Ини, а кунгас еще не перевернуло. Там уже, по-видимому, много воды, она моет и ест рану.
Я вышел из рубки. На корме никого не было. Холодный дождь колол лицо и стучал по зеленому брезенту телогрейки. Волны разбивались с шумом, снопы брызг летели вверх и назад. Я двигался вдоль берега, держась двумя руками за леера ограждения, скользкая палуба блестела. Собаки нигде не было видно. Кучерявая голова выглянула из люка: человек был полнолицый и, показалось, смуглый; я стоял рядом с ним. Одной рукой он держался за поручень, улыбался.
— Ребята в кубрике! — прокричал он. — Спускайтесь греться!..
Я взялся за поручни и спустился на две ступеньки.
— Капитан злой! — громко продолжал он. — …Давно не спал с женой! Утром мы пришли из рейса — сегодня закончилась путина! Можно было отдыхать; когда мы подходили, он мылся и брился целый час — и дома был всего час! Траулеров много, а директор отдал приказ везти вас ему! — ревел мне почти на ухо. — Рейс для комбината выгодный… Ему не повезло — и он злится!
Машина стучала рядом, внизу дождя не слышно и тепло. Георгий Андреевич доплетал вьючную веревку. Он ловко делает их, а потом завязывает скользящим узлом над вьюками. Узел легко развязывается, даже мокрый, стоит дернуть за конец; и не надо разрезать ножом, когда лошадь, к которой припали тучи оводов, тонет в болоте и нужно быстрее все снять и вытаскивать ее с помощью ваги.
Георгий Андреевич свернул веревку и стал укладываться на койку. Он готовился прилечь не раздеваясь, медленно и тщательно, и я подумал в который раз, что, пока мы работаем вместе, он сможет отдыхать, сколько захочет. Ведь он сам хорошо знает, когда спать нельзя.
Третий из нас — Николай, только начал работать, это будет его первый сезон в экспедиции. Он служил в парашютно-десантных войсках и недавно демобилизовался, в аэропорту его провожали семь человек.
— Черный где? — спросил я громко Георгия Андреевича. Он приподнялся.
— Наверху где-то… Я думал, он с тобой.
Пришлось лезть наверх. Дождь шел мелкий, казалось, кунгас был далеко. Я устал думать, что он перевернется. Он выглядел далеким островом, но я думал о том, что вода в нем прибывает и отчерпать ее нет возможности. Я цеплялся руками за леера, передвигался по палубе, искал лайку по закоулкам, заглянул под брезент, которым было накрыто снаряжение, но Черного нигде не было. Открыл дверь в рубку — увидел блестящие глаза позади ног капитана. Черный лежал, накрыв нос хвостом, следил за мной, не поднимая головы. Он давно лежал там, он давно туда пробрался.
Когда предстоит трудное дело, стоит задуматься, кто останется с тобой, когда придется туго. Из тех, которые окружают тебя, — кто уйдет последним? Их окажется не так много. Хорошо, если рядом будет хотя бы один товарищ. Я был рад, что его не смыло волнами, рад, что он не пропал.
