В голени стреляет. Всю дорогу домой я полубегу-полухромаю, дергая поводок бедного Бренуэлла всякий раз, как он притормаживает. Постоянно оглядываюсь, хотя это замедляет. Кто-то смотрел на меня на площадке для гольфа; чувствую себя вымазанной в грязи. На улице почти нет прохожих, дождь разогнал всех по домам. Распахиваю калитку, она громко захлопывается, и я шлепаю по дорожке, дрожащими пальцами нащупывая нужный ключ, в ужасе, что кто-то его у меня вырвет, но шагов или скрипа петель не слышно – ничего, кроме капель дождя, отскакивающих от навеса над крыльцом, и бешеного стука сердца в ушах.
Войдя в дом, сначала запираю дверь, а уже потом скидываю заляпанные ботинки и мокрую куртку. Бренуэлл отряхивается, усеивая белые стены крошечными темными точками, и трусит за мной. Я машинально направляюсь в кухню. Меня колотит. Отчаянно жаждая утешения, набираю сообщение Мэтту:
В ожидании ответа хромаю в спальню, затыкаю ванну, поворачиваю кран и лью в исходящую паром воду кокосовую пену. Приходит ответ:
Я в нерешительности. Не знаю, можно ли ему рассказать, можно ли верить.
Это не ложь.
Вместе с одеждой падают слезы жалости к себе. Опускаюсь в ванну, подложив под голову свернутое полотенце. Горячая вода согревает плоть, и пульсация в лодыжке становится едва различимой. Ленивыми воскресными утрами мы обычно нежились в ванне. Мэтт вытягивал ноги, а я садилась между ними, как в лодке, прислоняясь спиной к его груди. Он вспенивал шампунь и массировал мне голову, пока не начинало казаться, что я сливаюсь с ним в одно целое. Его мыльные руки скользили у меня по плечам, ныряли к груди. Я тру кожу, пока она не становится розовой как у поросенка. Смываю свое одиночество. Воспоминание о Мэтте отступает, на его место приходит другое, о том, как я однажды тоже потеряла обувь. Мне было, наверно, лет восемь. Папа повез меня на целый день в парк аттракционов. Я страшно гордилась и чувствовала себя совсем взрослой, сидя на пассажирском сиденье и глядя, как уменьшается отражение мамы в боковом зеркале. Бен у нее на бедре махал на прощанье пухлыми ручонками. Мимо проносились сельские ландшафты, мелькали поля, пасущиеся овцы. Мы сосали лимонные леденцы и подпевали Бобу Дилану. Наконец въехали по разбитой дороге на переполненную парковку.
На входе я протянула руку, чтобы мне на запястье надели сиреневый браслет, пропуск на все аттракционы, а папа развернул сложенную втрое глянцевую карту, которую ему вручили вместе со сдачей.
– Ну давай, веди! – широко улыбнулся он, точно зная, куда мне хочется.
Мы со смехом протиснулись сквозь толпу посетителей, которые хрустели чипсами с уксусом и целились телескопическими объективами в липких от сахарной ваты детей. Разноцветная надувная горка была размером выше нашего дома.
– Такая огромная, до самого неба! – прищурилась я.
Папа шагнул вперед, а я не двинулась. Ноги в ярко-зеленых мыльницах приросли к поблескивающему асфальту.
Он протянул руку.
– Ты мне веришь?
Я кивнула. Да, я верила. Тогда еще верила. Он сжал мою маленькую ладонь, и мы вскарабкались по топкому, уходящему из-под ног пластику, то съезжая назад, то останавливаясь перевести дыхание и без конца смеясь. Наверху папа, балансируя, замер.
– Скрести руки на груди, – велел он, – и падай назад.
– Я боюсь.
Тяжелый шар тревоги метался у меня в животе. Я глядела, как девочка передо мной с визгом полетела вниз.
– Тут нет ничего страшного. Все будет хорошо.
