Мне было далеко не хорошо, колени подкашивались. Ветерок ерошил волосы, словно пальцами, готовый в любой момент столкнуть вниз. Наконец я закрыла глаза, качнулась и с визгом полетела в никуда, скрюченными пальцами вцепившись в футболку и слепо веря, что все будет хорошо… Падение длилось целую вечность – мыльницы слетели с ног, ветер свистел в ушах, щеки втягивались, папа опять и опять кричал, что все хорошо, хотя мне еще никогда в жизни не было так страшно. На деле прошло, наверное, несколько секунд. Я глухо шлепнулась на синий страховочный мат, и меня снова окружил запах хот-догов и звуки «Say My Name»[2] из металлических репродукторов на высоких столбах. Я не могла говорить или думать, земля уходила из-под ног. Жаждая опоры, я дала папе руку.
Туфельки в тот день я так и не нашла, а страх, чувство, что бесконтрольно и стремительно падаешь в никуда, до сих пор со мной. Так я чувствовала себя, когда потеряла папу, когда потеряла маму. Так я чувствую себя и сейчас, только некому взять меня за руку и сказать, что все будет хорошо.
Просыпаюсь от вибрации телефона. Я прикорнула на диване, Бренуэлл устроился у моих согнутых коленей, книга упала на пол. Протягиваю руку за трубкой, которая гудит на кофейном столике. Бен.
– Здравствуй, – сипло произношу я.
– Ты как?
– Устала до смерти, задремала.
Сажусь и зеваю. Включаю настольную лампу и смотрю время. Почти пять. Я во флисовой пижаме, волосы еще влажные после ванны. Обезболивающие начисто меня выматывают.
– Как Эдинбург? Уже вернулся?
– Подъезжаю, буду минут через двадцать. Зайти к тебе? Могу заскочить в китайский ресторан, взять нам что-нибудь пожевать.
– Давай. Жду.
Мы закончили разговор, не обсудив, что купить. Курицу с лимоном, как обычно. Любимое блюдо мамы. Когда все случилось, она начала готовить ее самостоятельно. Густой желтый соус, нежное белое мясо. Достаю вилки и ножи, ставлю тарелки разогреваться на низ духовки и накладываю корм Бренуэллу, чтобы он был сыт, когда мы сядем ужинать, хотя он все равно станет выпрашивать хрустящие чипсы с креветками. Хлопочу на кухне и размышляю, почему мама бросила покупать еду в ресторане: больше не могла позволить или считала, что не заслуживает? Скорее всего, от стыда. Стыд удерживал ее дома, в четырех стенах. Интересно, знай она, что худшее впереди, вела бы себя по-другому? Бегала ли бы по полям подсолнухов, подставляя кожу солнцу и волосы – ветру? Ходила бы по улицам с высоко поднятой головой, расправив плечи? Вопрос, на который я никогда не узнаю ответ. Я столько всего не узнаю… То ли дело в свободном из-за больничного времени, то ли события минувшей субботы напомнили о скоротечности жизни и нашем легкомысленном к ней отношении, но мое прошлое все больше перемещается на передний план. Я сопротивляюсь. Тщетно. Оно как вода просачивается сквозь дамбу. Может, подсознание хочет сказать мне, что надо бегать по полям с подсолнухами, подставляя кожу солнцу, а волосы – ветру, ходить по улицам с высоко поднятой головой, расправив плечи? Но разве я могу? Юэн на свободе. Подкарауливает, выжидает.
Через сорок минут раздается стук в дверь. Я знаю, что это Бен, и все-таки пульс учащается.
Подхожу к окну у двери и вглядываюсь в пасмурный вечер. Мужчина на крыльце держит в руке пакет с логотипом местного китайского ресторана, на носу у него очки в тонкой металлической оправе, как у Бена. И все равно я боюсь отпереть. Он замечает меня через стекло.
– Скорее, Кошечка! Я тут сейчас околею!
Приободренная звуком его голоса, открываю.
Раскладываю по тарелкам курицу с лимоном, рассыпчатый рис с желтым яйцом, ярко-зеленый горошек. Резкий цитрусовый запах щекочет горло.
– А ты, смотрю, принарядилась… – Бен бросает взгляд на мою пижаму, снимает пиджак, стягивает через голову и запихивает в карман галстук, как всегда делал в первую же секунду после возвращения из школы.
Я не узнаю его черты, однако это уже не важно. Каким бы взрослым он ни стал, я все равно вижу перед собой маленького мальчика, который перемазывался в шоколаде и катал пластмассовые машинки по гостиной.
– Моя расхлябанность доказывает, как сильно я тебя люблю. Серьезно, это комплимент. Как съездил? Удачно?
Сгружаю пластиковые контейнеры в раковину, чтобы сполоснуть и сохранить на будущее.
– Очень, – ровно отвечает он.
– Ты доволен?
Бен сильно переживал из-за убытков.
– Да, вымотался только. – Поправляет очки на переносице. – На машине далеко все-таки. Посмотрю, может, в следующий раз поеду на поезде, включу в дорожные расходы. А то теперь неделю отсыпаться придется.
Откупоривает принесенную с собой бутылку вина. Сначала я возражаю – не могу пить из-за обезболивающих, а потом решаю, что вреда не будет, и достаю два бокала.
Ужинаем в кухне, здесь тепло от духовки.
– Помнишь, как тетя Айрис первый раз приготовила курицу? – спрашивает Бен.
– Господи, да! Не сняла кожуру с лимона, и ты поперхнулся. Она держала тебя за ноги вниз головой, а я шлепала между лопатками.
Мы смеемся, но тогда было не смешно. Помню его свекольно-красное лицо и свою беспомощность.
