Болото попалось сплошь покрытое кочкарем и смешанным лесом, развеченным[131] беспрерывными просеками и частыми порубками. В таких местах преимущественно водятся рябчики, за которыми в то время года (в конце июля) охотятся на
Пары две, однако, лежало уже в моей сумке, когда в лесу постепенно стало свежеть и смеркаться; но дорога еще явственно виднелась своими глубокими коминами и оттисками некованых копыт на подстывшей грязи. Она-то и вывела меня в поле, безмолвное и неоглядное, с туманом, волнующимся над высокими, дозревающими хлебами. Тут, немного в стороне, в тени опушки стояла крашеная тележка парой, в наборной сбруе, но без седоков. Коренная, закрыв глаза и повеся губу, сонливо обмахивалась хвостом, а пристяжная, заложив уши, пощипывала низкую траву или вскидывала мордой и фыркала со скуки. В кустах слышался треск и шелест, кто-то там возился и ломал сучья: упругая ветвь вдруг пригнулась к земле, потом быстро полетела вверх, на прежнее место… Я подошел: малый лет двадцати, курносый и подслеповатый, совсем выползая из обкороченного сюртука, тянулся за орехами. На нем была фуражка какого-то английского покроя, доставшаяся, вероятно, по наследству от барина. Завидя меня, он глуповато засмеялся и старался прикрыть карманы, битком набитые кислыми гроздьями еще молочных, необъядрившихся орехов. Я узнал в нем куроедовского лакея.
— Ты с кем?
— А со Львом Миколаичем, — ответил он, выплюнув шелуху в руку, — мы и к вам заезжали! Не застамши вас дома, и записку оставили… Барин говорят: пусть бы потешился!..
— А где он?
— Вот тама — пошли волков подвывать… И Архип Матвеич с ними! Сказывали, больно много волков по эту сторону показалось: у пастуха ненашевскаго третьевось теленка зарезали… То вот мы и приехали, чтобы перестрелять их всех!
— Да где же они?
— Вота идите по этой тропке, все по этой — разом их нагоните. Тама выдет эдакая примерно колдобина, то они у ней беспременно и находятся, потому — туда больше волки пить повадились. Ружье-то, коли стрелено, оставьте здесь, потому — чтоб пороха не учуяли…
Оставив ружье и сумку в тележке, с одним прутиком в руках, воротился я в лес, уже совершенно охваченный темнотой. Я шел осторожно, затверживая на случай отступления дорогу и прислушиваясь к чуткой тишине, водворившейся вместе с ночными тенями; шел уже добрую версту, пока наконец не выбрался к колдобине, о которой упоминал парень. То была широкая яма, задернутая по края зеленоватой тиной и распространяющая какое-то гнилое, болотное испарение; сосны, обступавшие ее, таращили свои сухие, безлиственно помертвелые сучья и жались друг к дружке, словно отстраняясь подальше от гнилой ямы. Травы кругом не росло, и на черном, вязком грунте хранились перепутанные звериные следы, пропадающие в лесу; все было угрюмо, мрачно и безмолвно, а ночная темень еще усугубляла тоскливое, неприятное чувство. Но представьте мое положение, когда вдруг, шагах в пяти, не более, поднялся ужасающий стон, протяжный-протяжный, словно вырвавшийся из-под земли и потрясший отрадное безмолвие, водворившееся окрест! Я в жизнь не слыхивал ужаснее этого голоса, дикого и нечеловеческого! Волос становился дыбом, но, повинуясь какому-то бессознательному движению, почти безотчетно пошел я прямо на него — так было сильно его призывающее стенание!.. В темноте выдались два пятна: одно — светлое, другое — темное; светлое, склонясь к земле, стонало; темное стояло подле и махало мне руками… Я насилу догадался, в чем дело. Это был Куроедов, а рядом с ним Архип, удельный мужичок-охотник, мастерски вывший по-волчьему. Махал он мне для того, чтоб я не вздумал громко говорить или шуметь.
— Завтра — облава, — шепнул он мне, — послушаем, сколько их тут отзовется!.. Только штт!
В это время Архип, оборвав коротко последний звук, умолк, и эхо, дрожавшее вдали, тоже упало: мертвая тишина сомкнулась мгновенно в ночном, робком воздухе. Охотник, не вставая с колен, долго прислушивался все в одну и ту же сторону и вдруг махнул нам локтем.
— Слышите? — не удержался Куроедов, тоже прислушиваясь.
Но невозмутимо тихо было кругом, и ни один звук не тревожил ночного покоя.
— Ну-ка еще, повой еще…
Архип опять припал к земле, зажал пальцами нос и верхнюю часть рта, зажмурился и завыл тем же ужасающим стенанием. Когда он кончил, издали откликнулось несколько точно таких же звуков, постепенно приближающихся ближе и ближе, слышался шорох и хруст бега… Куроедов дернул меня за руку и осторожно, без шума, побежал из леса, Архип вскарабкался на дерево.
