— Не угодно ли? — предложила Анна Васильевна, подвигая ему сливки и масло, и продолжала: — Не помню, когда я была так рада. И как мило! И как охотно! Обещала наградить. Сюда привезли панораму, вы видели афишку? Поведу их смотреть.
— Всех?
— Что ж, Александра Сергеевна, исключения жалко делать, и за что же? Кто как мог, а усердие было одно. Как козы распрыгались дети! — прибавила Анна Васильевна, смеясь и как-то мило пожав плечами, будто извиняясь.
— А сколько этих маленьких? — спросил Алтасов.
— Двадцать две.
— Эта щедрота вам будет чего-нибудь стоить. Александра Сергеевна, — заметил Алтасов.
— За что ж платить Александре Сергеевне? — возразила Анна Васильевна. — Ученицы мои. По справедливости, даже не я заплачу, а они сами, я от них же имею.
— Репетирует, — сказала вскользь Александра Сергеевна Алтасову; тот кивнул головой. — Прибавьте мне воды, Анна Васильевна….
— Сейчас. Сегодня просто чудесный день. Это уж старшие отличались. Читали мы все «Птичек» этих: «В чужбине свято исполняю»[171] да «Вчера я отворил темницу воздушной пленницы моей»[172]…
Она читала стихи скороговоркой. Литератор поморщился.
— «Что это, — говорят, — чем эти поэты хвастаются? Что птиц выпустили? Да они бы просто их не ловили — а то еще молись за великую милость. Это, — говорят, — лицемерие». Я даже растерялась, и забавно мне, и рада я: значит, дети размышляют.
— Лучше бы они понимали красоты произведения, — возразил Алтасов.
Александра Сергеевна была заметно взволнована.
— Все это совершенно лишнее, — сказала она резко.
— Конечно. Но чего ж требовать от простой репетиции урока? Чтоб объяснять красоты, нужно уменье, художественное чутье.
— Вот я отленюсь и за них примусь, — сказала Александра Сергеевна, улыбнувшись.
— Вы хотите приняться? — вскричала Анна Васильевна. — Что это вам вздумалось? Вы говорили, что у вас голова разбаливается, когда они мимо окон идут, а классов вы и вовсе не вынесете. Я люблю-люблю, а все-таки нужна привычка.
Алтасов очень ловко этого не слышал, он озабоченно ощупывал свой боковой карман и, вскочив, бросился на балкон.
— Что вы потеряли? — спросила Александра Сергеевна.
— Я вам посвечу, — сказала Анна Васильевна.
— Мой портсигар. Благодарю, нашел, — ответил Алтасов возвращаясь с портфелем, который не покидал его кармана, — вот; лежал на полу, у самой решетки… как не свалился в траву? Как видите, нечто вроде чемодана. Тут все — сигары, деньги, письма, дорожные заметки.
— Заметки? — повторила Александра Сергеевна.
— Нельзя же нашему брату… — ответил он шутливо. — Их-то было бы и жаль, если бы пропали.
— Не пропали бы.
— Почему же нет? Я бы не хватился курить до утра, а какой-нибудь заводской рабочий поднял бы и преблагополучно бы воспользовался презренным металлом.
— Здесь все рабочие честные, — сказала Анна Васильевна.
— Хотя, как ныне водится, этот металл не в металлическом виде, — продолжал, не слушая, Алтасов, — сжег бы мои non plus ultra[173], как презреннейшую махорку.
Александра Сергеевна хохотала.
— А летучие листки моих заметок…
— Покажите мне, — сказала она, протягивая руку.
— Извольте. Но вы не прочтете. Это — черновой набросок стихотворения, карандаш; я пишу мелко.
Она щурилась, разбирая. Анна Васильевна пододвинула ей свечу. Эта помощь была кстати, но привела Александру Сергеевну в нетерпение.
— Я не слепа, — заметила она выразительно.
Алтасов наклонился за нею к бумаге.
— «Седы твердыни»… — шептала она, стараясь, с чувством. — Нет!.. «Твердыни немые и шапки снегов»… «Убежища, гнезда»… Нет!.. «грозных орлов»…
— Оставьте, — сказал Алтасов, вынимая листок из ее пальцев, — я допишу и отдам вам.
— Посвятите? Напечатаете?
— Может быть.
— Когда это будет?
— Но… когда-нибудь!
— Нет, лучше! Когда-то мы еще увидимся?
— Не знаю.
— Знаете ли, что я вспомнила вот сию минуту?
— Это знаю, потому что не забываю ничего, никогда.
— Я вспомнила, как мы когда-то читали вместе ваши первые, первые…
— Вздоры.
— Злой человек! Ну, зачем так? Разве вы думаете, мне не дороги ваш талант, ваше значение, ваше имя! Это неизгладимо! Вы не верите?
Алтасов грустно улыбнулся, пожав плечами.
— Вы не верите?
— Может быть, может быть.
— Как вы это говорите! Нет, я не могу слышать этот тон!
— Что же? Я вам чрезвычайно благодарен. Вы, по вашей доброте…
— Нет, нет, я не могу слышать! Нет… знаете: вот в эти несколько минут с вами будто что случилось. Скажите?
Алтасов медлил ответом.
— Говорите же!
— Именно случилось, — сказал он, встав и пройдясь, сколько позволяла теснота заставленной комнаты. — Анна Васильевна, позвольте мне еще стаканчик.
— Крепче! — сказала ей Александра Сергеевна. — Сделать вам тартинку? Видите, я помню все ваши привычки… если только они не изменились!
— В том и беда, что нет, — ответил он, садясь и принимаясь за чай и тартинку с увлечением, несколько не ладящим с тоном его речи. — Я не изменяюсь, а потому, сейчас… — он прихлебнул. — Сейчас… Вы спросили: когда мы увидимся? А я спрашивал себя: что мешало нам до сей поры видеться?
— Что?
— Да, что? И мысленно я решил этот вопрос.
Он быстро оглянулся: в дверь высунулась чья-то голова.
