Она как-то ловко делала это, так ловко, что мать не называла и сама. Это было странное чувство, чувство ужасающее: смесь забитой покорности и гордости выше всякой меры.
«Ну, Саша кончит курс, приедет, тогда… тогда уйдем с ней вместе, наберем учениц, будем поживать», — утешала себя Анна Васильевна.
В один прелестный майский день 1875 года, на заре, Анну Васильевну разбудило восклицание:
— Вставайте! Здравствуйте!
Перед ней стояла девушка, тоненькая, стройная, черноглазая, яркая, как это утро, ловкая в подобранном платье с сотней блестящих пуговиц, с сумкой через плечо, в шляпке с сизым крылом. Она тормошила Анну Васильевну за плечи.
— Вставайте, довольно вам спать!
— Саша!..
— Она. Ну, здравствуйте! Велите внести мой чемодан; меня дворник впустил сюда, не знаю, какими ходами. Как вы это живете?
Анна Васильевна накинула платье, отыскала дворника, принесла воды. Она нашла свое сокровище лежащим на диване.
— Уф, устала! Проклятая дорога, черепашья, а еще называется курьерский поезд!
— Ты на курьерском?
— Конечно. Неужели вы думали, я в третьем классе? Это уж бог знает что! Вы меня не ждали?
— Не ждала. Я хотела послать тебе денег на будущей неделе.
— Да, хотели, и когда б еще послали. Я у Маши Голицевой взяла пятьдесят рублей. Этакая счастливица! Она завтра в Петербург едет. Мне сказали, отсюда поезд пойдет в Москву в девять часов утра, почтовый. Я напишу Маше; она до своего отъезда еще получит. Есть тут у вас бумага?
— Постой, успеешь, — сказала мать. — Дай на себя посмотреть.
— Вы покуда смотрите, а я буду писать. Да что у вас — какое странное жилье?
— Ты знаешь, голубчик, школа.
— Ну, что же, все же есть какая-нибудь свободная комната?
— Только эта, моя радость.
— Как, только? Такой громадный дом.
— Дом Александры Сергеевны. Мы с тобой пока тут поместимся, — прибавила Анна Васильевна.
— Зачем?
— Ты знаешь зачем: я живу у нее.
— Ну, знаю, экономкой, кухаркой. Но теперь-то уж, я думаю, довольно.
— Конечно; мы заведем свою школу…
— Что такое?
Мать повторила.
— Это зачем? Я вовсе не хочу вашей школы! Вы имеете право жить в доме — и живите! И я при вас! Что за школы такие? Что за расчет грошовый? Ну, без меня вы как хотели, так жили, и кухня, и педагогия… но запереть дочь — нет, благодарю покорно! У вас, может, был какой-нибудь денежный расчет с этой госпожой; вы ей — родня по мужу, но ведь я-то ее тетенькой звать не стану! Ну, расходы вы держали пополам, так теперь, полагаю, можно перестать скупиться: дочь есть, для нее. Мне восемнадцать лет, недолго осталось молодости: я и то в тюрьме высидела.
Анне Васильевне казалось, что все кругом плывет и шатается.
— Вы думали, бывало легко? Ни шляпки, ни перчаток, дожидайся, когда вы пришлете? Пари нельзя подержать на какую-нибудь коробку конфет! Ужас! Стыд! Вы этого не понимаете, вам хорошо! Теперь-то, по крайней мере, можно жить, а вы затеваете еще школы какие-то! Не хочу! Не ваш этот дом — наймите другой! Едем в деревню, у нас есть деревня — а зимой в Москву, в Петербург.
Анна Васильевна была бледнее стены.
— Саша, — сказала она, — у нас ничего нет.
— Как ничего? Помилуйте, я — не маленький ребенок, я знаю закон. Вы получили же после вашего мужа?
— Саша, ты все говоришь «ваш муж», он — тебе отец.
— Да-с, но он был господин Табаев, а я — мещанка Орешкова. Но это оставим. Вы — госпожа Табаева и свое получили.
— Я ничего не получила.
— Как? Так вас провели?
— Никто меня не провел, я сама ничего не взяла, — вскричала Анна Васильевна и зарыдала.
Саша подошла к ней. Она удивленно смотрела на мать, неловко дотронулась до ее плеча, сконфуженная, немного испуганная. Сказать она ничего не могла и не умела: она в первый раз видела такие… странности. Она даже пожала плечами.
— Я ничего не понимаю, — сказала она наконец.
Анна Васильевна вдруг встала.
— Голубчик мой, ты знаешь, кто я была, что я была… что же, мне каяться пред тобою.
— Совсем это не нужно, возразила Саша, — что вы были тысячи таких.
— Только видишь что, — продолжала мать, — тысячи эти… Бог всех простит, но совесть должна быть… Я все, бывало, пред ним смеюсь. Знаю, про меня говорили, что я беззаботна, безжалостна. Дай бог тебе так любить, Саша! Я всякое осуждение могла вынести, но когда подумала: «Что же это я деньги возьму за то, что любила? Боже мой, господи, не пошли врагу моему такого стыда!» — я сказала: «Не хочу ничего». И нет у меня ничего. Я из избы взята; я — работница и век работала, и век буду работать, покуда сил хватит. Так бог велел. Так честные люди говорили. А он, твой отец, если и имел что — последнюю рубашку был готов отдать.
— Это я знаю. Значит, вы в память о нем остались без рубашки? — Саша порывисто заходила по комнате; на ее прелестных глазах сверкнули слезы. — Только за что же вы меня-то также оставили? А? — спросила она, остановись пред матерью. — Говорят, я — дочка у вас единственная; могли бы так, чуть-чуть вспомнить? Как вы могли, как вы смели сделать это, по какому праву вы забыли меня? Вам не нужно! Вы не хотели? Я хочу! За что по вашей милости я нищая?
— Бог с тобой, Саша, ты не нищая! У меня нет, но ты… вот… твой отец…
