Сенато узка и грязна, так что я ее ни с одной речкой нашей сравнить не решусь. Стоим второй день. У нас пренегодная крестьянская избенка, двери прямо со двора, без сеней, у хозяев ничего нет, и мы обсели камин. Хозяйка преглупая, а хозяин грубиян, насилу заставил его скинуть шляпу...
Замок Пон на Сене, 31 генваря
Вчера было жаркое дело! Авангард с Паленом весь день дрался у Ножана, и уже под вечер успели занять половину до мосту, а 25й Егерский полк сильно пострадал, и командир онаго, полковник Ветошкин, славной, храброй офицер, убит; жаль, очень жаль - оставил семейство и жену.
И вот мы в замке, где всегда жила Мария Петиция - мать Наполеона, однако никакого великолепия в замке не видно, пуст и заброшен, жителей совсем нету. Уж лучше было бы стоять в простой крестьянской избе у хозяев, где можно хоть чтото сыскать, а здесь ни куска хлеба и ничего. В замке все перебито, переломано, осталось немного фарфоровых тарелок, очень обыкновенных. Видно, что госпожа матушка Бонапартова все с собою поприбрала... Под Ножаном Шефлеру продырявило бок осколком гранаты, и его увезли... Не ропщу, лишь тихо горюю, молю Господа нашего, чтобы меня приберег для Настеньки и Васеньки и для третьего моего Георгия, которому когданибудь печься о славе России.
Тимофей Игнатьев ходит с повязкой на лбу. Он уже давно не улыбался, как некогда Райнхильде. Некому, да и не с чего... Удивительно, как равные обстоятельства всех выравнивают. Я с детства в поле надрывался, каждый кусок хлеба был на счету, Тимоша катался в масле, а нынче все мы одинаковы грязны, угрюмы, молимся втихомолку о спасении, чтобы дожить до конца и вернуться... Стало известно, что Людовик XVIII обратился с прокламацией к французскому народу, стало быть, Бонапарт в чистой отставке!
Нынче утром проснулся с ощущением радости. Что же такое! Постепенно вспомнил премилой сон, будто бы просыпаюсь у себя в доме и никакой войны. Продолжаю фантазировать... Лежу в мягкой теплой постели, окна распахнуты, и прошлогодняя яблонька заглядывает в комнату. На ней цветы. Стало быть, весна! Нега... Рукою лень до шнурка дотянуться, однако надо. И Прохор вносит горячий кофей со сливками и румяную пышку. Пчела гудит. "Который час?" спрашиваю. Восемь уже. А впереди целый день. В окно слышу Настенькин голосок. Вот сейчас встану, выйду на веранду и в лобик ее поцелую... Клумбы перед крыльцом зарастают, надо бы велеть пополоть, надо бы псарню проведать... да мало ли дел? Анна Борисовна ждет меня к чаю и краснеет, едва я покажусь. В ее двадцать два выглядит восемнадцатилетней. "Ты что же это краснеешь?" - спрашиваю лукаво. "А я не краснею", - говорит она шепотом, а сама заливается еще пуще и на детей посматривает...
Лучше дома своего ничего нету! Где же оно все? Почему я проснулся в замке Петиции Бонапарт на холодной лавке и чего найдут наши изворотливые денщики на завтрак? Неизвестно, может быть, снова придется закусывать сельдями да яичницей. А уж что завтра, никому знать не дано...
Скорее бы уж Париж. Тогдато можно смело сказать, что яблонька неспроста мне приснилась. Господь милосердный, приведи нас к миру...
Здесь, Тимоша, у меня большой пропуск, извини. Сам помнишь, не до записочек было. А еще прикладываю пару листков, для меня печальных, но дело прошлое. Надеюсь, что, когда встретимся, все вспомним подробнее...
...Париж, 11 мая
Давно не брался за дневник. Чувствую себя парижанином. Наконец и питаемся нормально, и жизнь прекрасна. Париж - город веселый, но грязный. Все хочется спросить у Акличеева: что же вы собираетесь переменить? Чему учить Россию? У нас иной дворовый почище моется, нежели их свободные граждане... Однако, бог ты мой, не за тем я взялся за писанину, чтобы сводить политические счеты.
Странная история произошла третьего дня, странная, чтобы не сказать ужасная. Тимоша неделю назад сообщил мне, что напал на след Луизы Бигар с помощью какогото француза. Где он его выкопал, не знаю. Одним словом, ниточка потянулась в парижской суете, я неделю ходил сам не свой в ожидании, и спустя несколько дней ко мне заскочил Тимошин человек с сообщением, что барин будет ожидать меня завтра, то есть третьего дня, в конце бульвара Гобеленов у церкви в пять часов пополудни. Являюсь. С трепетом, признаться. Игнатьев уже там, один, со вздернутой головой, по обыкновению, и разглядывает меня с таинственным прищуром.
Ситуация сложилась премилая: она получила записочку Тимоши и тотчас пригласила его свидеться. Обо мне он умолчал, то есть не то чтобы умолчал, но написал, что будет с одним знакомым ей по Москве человеком, и я, таким образом, выполнял роль сюрприза. Тут, признаться, всякие сомнения закрались мне в душу. "А если она меня не узнает, не вспомнит? - спросил я осторожно. - Представляешь, в каком я окажусь глупом виде?" Но Игнатьев так был увлечен своим спектаклем, что не придал моим словам значения.
