Мы шли вверх по грязной уличке Муфтар, перепрыгивая через лужи, кучи мусора и здоровенных ленивых собак с добрыми голубыми глазами, лежащих прямо под ногами прохожих. Удивительно, как весь этот бедлам соседствует с пышными витринами лавок! Вот вам и конституция...
Через столь же грязный двор мы прошли к крыльцу и постучались в красивую дубовую дверь. Она распахнулась, и премиленькая юная горничная в чепце повела нас по скрипучей лестнице. У меня от волнения колотилось сердце и язык стал деревянным. Сейчас, думал я, появится Луиза и закричит, и кинется Тимоше на шею, а меня, конечно, не узнает, не вспомнит, и я буду стоять в стороне, досадуя, что рискнул прийти незваным, краснея от позора и сердясь на весь мир. Я тронул Тимошу за руку и спросил: "Послушай, а хорошо ли, что я иду без приглашения? Бог ты мой, а что, как она не вспомнит?"- "Ты сошел с ума, - шепнул он, - разве можно забыть твою рану?.." Тут я совсем растерялся при упоминании этой постыдной раны...
Нас провели в большую темноватую комнату и оставили дожидаться. Луиза появилась внезапно, и была она точно такая же, как в те московские поры, да и платье на ней было, как мне показалось, все то же; будто она с самой Москвы и не переодевалась. Она тоже была растеряна, как и мы, но не закричала, не бросилась Игнатьеву на шею, но просияла и расцеловала его в обе щеки, затем оглядела меня, глаза ее погасли, интерес пропал, и она протянула мне руку... Я еще пуще покраснел оттого, что все так сбылось, а Тимоша подмигнул мне и сказал Луизе: "Вглядитесь, Луиза, вглядитеська в этого человека", - и рассмеялся. Она улыбнулась мне учтиво и сказала: "Я помню вас, вы русский офицер, который был ранен в Москве... Очень приятно вас видеть живым и здоровым..." - "Да это же Пряхин, Пряхин, - захохотал Тимоша. - Ну Пряхин!" Брови у нее взлетели. "Да, Пряхин,конечно", - сказала она растерянно и глянула на Игнатьева. И по всему видно было, что ожидала она когото другого... "Верно, я очень изменился с тех пор", - сказал я, стараясь выглядеть браво, но кровь хлынула мне в голову от срама, в котором я очутился.
Игнатьев с жаром тараторил ей, как мы вместе жили в какомто чертовом саду, да я почти ничего не слышал. Вдруг она рассмеялась и сказала: "Я на минуту подумала, что вы преодолели эти страшные пространства только для того, чтобы встретиться со мной". - "Ну да, ну да, - заторопился Тимоша, для чего же еще?" - "Вы чемто расстроены?" - спросила она у меня. "Жаль,сказал я, - но время мое вышло... Дела". И прищелкнул каблуками, будто ничего и не произошло. Она велела подать вина и сыру, чтото рассказывала, как она бежала по нашемуто снегу, чтото такое, а я раскланялся и даже нашел в себе силы ручку у ней поцеловать...
Вчера целый день был не в себе от этого вздора, будто меня в карты обжулили. А нынче утром проснулся и подумал, что не так уж она и хороша, как показалось на первый взгляд. Слишком худа, вот что...
Вот такто, любезный друг. Воспоминания бывают и горькими. Как я мучился, а нынче и вспомнить не могу ее. Жива ли?
Хотелось бы письмецо от тебя получить, как ты обо всем этом думаешь. Ведь нас теперь осталось двое. Ты да я. А остальные бог ведает где. Сдается мне, что их ошибка в том, что они всегда о себе думали. Говорили, мол, о России, а на самом деле о себе... Бог ты мой, сколько же кибиток да возков покатило на сибирские просторы! В Петербурге спокойствие и всеобщий столбняк.
Обнимаю тебя, любезный Тимоша.
С поклонами ко всем твоим всегда твой
Пряхин.
С.Петербург, 5 февраля, 1827
Друг сердечной, Тимоша!
Не может быть, чтобы ты затаил противу меня зло. Ведь ты человек искренний и прямой и не стал бы притворяться, что зла не держишь, ежели бы и впрямь держал. Уж лучше бы сказал тогда на почтовой, и дорожки врозь, чем нонче отмалчиваться. Пишу, пишу, а все попусту. Что же мне подумать? Может, я досадил тебе своей писаниной? Так ведь это ж наше короткое славное прошлое, все так и было. Бог ты мой, разве я когда покривил душою? А теперь, когда нас осталось изо всех двое, надо теснее держаться, а мелкие досады, ежели они и есть, считать за вздор. Может, нам лучше бы встретиться, чтобы объясниться? Так ты напиши, я живо прискачу, и все порешим по чести, побратски. Теперь мне, отставному, времени не жалко и спрашиваться не у кого.
Позволь попрежнему обнять тебя, твой
Пряхин.
С.Петербург, 16 мая 1827
Милостивый государь Тимофей Михайлович!
Нынче у меня не осталось сомнений в том, что Вы всетаки порвали со мной всяческие отношения всерьез, несмотря на Ваши горячие заверения. Сожалея об том, прошу Вас елико возможно скорее вернуть мне обратно мои сочинения, которыми я поделился с Вами однажды по искреннему расположению.
К сему Пряхин.
Его высокоблагородию
господину полковнику Пряхину
в СанктПетербурге на Сергиевской
в доме Пузырева
10 июня 1827
Милостивый государь!
20 июля минувшего года в своем имении Липеньки знакомый Ваш, Тимофей Михайлович Игнатьев, 29ти лет от роду, навсегда покончил счеты с жизнью.
