Варваре было двадцать три. С детства жила по своей воле. Родители пред нею преклонялись, никли. Так и скончались в восхищении и преклонении. Она была барышня образованная и весьма самостоятельная во мнениях. В двадцать лет вышла замуж за некоего тучного лесного лентяя, мало приспособленного к нормальной жизни, вышла, надеясь, по примеру всех русских барышень, превратить это существо в человека по своему образу и подобию. Да, видно, Бог жертвы этой не принял, и она, разойдясь с ним уже через полгода, спровадила супруга в его родовое под знакомую музыку пересудов. Я знавал его. Он был даже добр, но не любопытен к жизни и равнодушен к окружающим и недавно помер от обжорства, так, кажется, и не вспомнив, что был женат.
Когда мы встретились, она, в отличие от прочих наших дам, не проявила ко мне восторженного интереса, а пустилась со мной в деловое обсуждение недавних европейских битв, и я почувствовал, как мой героический нимб потускнел и растаял.
- И что же, - спросила она, - много ли было крови?
- Много, - усмехнулся я, - крови и пепла. - И подумал, что это, наверное, дурно говорит о юной даме, когда она даже не пытается согреть боевого генерала теплом своих глаз и интонаций, а просто допрашивает, как приказчика, воротившегося из города.
- Как же вам удалось смыть все это? - пожала она плечами.
- Я вернулся домой, - ответил я снисходительно, - велел истопить баню, наполнить большую кадку мыльной водой. Залез туда, а вылез через три месяца... И вот смыл. - И показал ей руки. - И, кроме того, Варвара Степановна, смешно представлять, чтобы без крови...
Тут она улыбнулась, но как? Едва шевельнула губами, но глазищи были холодны, и мне стало холодно.
- Вы бы посмотрели, как Суворова носили на руках, - заторопился я, как швейцарцы молились на него, да и вообще солдаты были в таком экстазе от всего, что происходило...
- А что происходило? - спросила она, пожав плечами. - Бегал от французов, терял войско, лазил по горам, наконец убежал, и его провозгласили гением...
- Несправедливо! - поперхнулся я. - Так говорить о генералиссимусе?! Наши войска, Варвара Степановна, преодолели такой переход!..
- Мужик все терпит, а в чем же гениальность вашего любимца?
- Несправедливо, - выдавил я. - Как это можно?! А честь отечества?..
- Старичок водил вас по чужим огородам, и вы почитаете это за патриотизм?
У меня все перевернулось тогда. А это был первый год нынешнего века. И тут она сказала, имея в виду остальных гостей:
- Все эти господа тоже уверены, что топтать чужие огороды патриотическое занятие.
- Какие огороды? - выдохнул я. - Побойтесь Бога! А слава нашего оружия? А исполнение договоров? А гордость за свою силу?
- Ах, я бы сказала, чем следовало бы гордиться, - она уставилась на меня не мигая, - да, покуда вы в мундире, это все пустое...
Я тотчас же от нее уехал. Едучи домой, ощущал сильный жар. Хорош генерал! Растерялся перед юной дурочкой и мямлил несусветицу. Какой позор... Приехал, несколько остыл. А ведь мы действительно от Массены бегали, и Багратион с арьергардом отбивался от преследователей. Успешно отбивался, не скрою, но ведь отбивался и убегал?.. Чужие огороды? Вот дура! И я вспомнил, как мы ни за что не могли остановиться - изза этих чертовых союзников по всей Швейцарии с горки на горку, из пропасти в пропасть. У меня даже мысль мелькнула там однажды в приступе отчаяния: а почему, собственно, в Швейцарии?.. И всетаки она заносчива, самонадеянна и избалованна, думал я, остывая, и вдруг сообразил, какая замечательная стерлядь была подана к столу перед самым нашим с нею поединком.
...Нынче утром с последним обозом Тимоша отбыл в Москву. "Не задерживай, сказал он мне, - исполни свой каприз и торопись, дядя, миленький. С врагом шутки плохи..." Мы поцеловались. Последняя телега уже скрылась за взгорком, а мы все не могли расстаться. Тройка давно уже ждала будущего корнета, некоторые из людей топтались у крыльца, приготовившись помахать юному барину на прощание. Ариша не показывалась. Может, и в самом деле чтото у них там случилось? Не знаю. Ах, плутовка, неужто она его всетаки подстерегла?.. Не бойся крови, мой хороший, с врагом спознайся наяву. Ты будешь для полка Тимошей, а я вот Титусом зову... Как хорошо отправляться в первое сражение, не зная, что такое боль, а пуще того смерть! Тогда ты улыбаешься открыто, вселяя в остальных бодрость и юношескую дерзость. Искушенность хороша у вдоволь поживших, которые способны совладать с собою в трудный час, а юноша, рано хлебнувший отчаяния и страха, являет собой печальную картину.
