- Не сердитесь, я изменила свои взгляды. Я тогда вас обидела, посмеялась над вашими бегствами, над кровью. Да ведь я дура была, генерал миленький, обыкновенная дура. Я нынче, как узнала, что вы вернулись из войск, решила, что воспользуюсь и скажу вам об этом, а вы тоже камень за пазухой не держите. Скажите, что я дрянь была, или скажите, что презираете меня... Скажите и простите...
Сонечка глядела на нас обоих с недоумением.
Я не мог презирать Варвару: видная молодая дама, большая редкость, знаете ли, не только в наших краях. Такой следует ручки целовать и надеяться на ее благоволение. Но и на дружеское расположение меня покуда не хватало холодна, себе на уме, что ли... Да и вообще сбила меня с толку: для чегото, наверное, ведь пожаловала, а поминает какието пустяки, глядит так, что отшутиться не смею.
- Да стоит ли, Варвара Степановна, говорить о вздоре двухлетней давности? Я вот гляжу, платье на вас по последней парижской моде. В наших лесах!..
Я тогда подумал, что она всетаки хороша, черт бы ее побрал. Какаято сила в ней была, в отличие от наших дам, какаято вольность в рассуждениях... Ну и эти замечательные плечики. И тут я засуетился, помню, на Лыкова наорал, что молоко остыло, начал перед ней извиняться, пожалел, что Сонечка это наблюдает, в общем, всякая дребедень.
- Вы позволите, я буду иногда навещать вас? - спросила она. Сонечка уронила ложечку на скатерть. - И вы тоже приезжайте, и вы, Софья Александровна. Я буду рада. - И поднялась, а взгляда не отводила за весь разговор. Конечно, и я старался глядеть в упор, но както было неловко: мы же не враги с нею и не влюбленные, это же сковывает!
Зимние сумерки упали. За окнами метель началась. И тут произошло самое странное. Сонечка осталась за столом, сидела, стиснув губы. Я пошел проводить январскую гостью. Лыков не успел подать ей салоп - она уже была в него закутана и вышла. Я видел с крыльца, как она уселась в сани и кучер ее старательно медвежьей полстью прикрывал... Вдруг все исчезло в снежных сумерках, лишь долго слышались бубенцы.
Мы сидели с Сонечкой молча. При свечах. Прошло с полчаса, а может быть, и поболее, и вдруг я соображаю, что бубенцы продолжают звенеть. Да что ж такое?
- Сонечка, слышишь, бубенцыто не унимаются? - сказал я. - Да что ж такое?
- Дядя, - сказала Сонечка, - тебе не кажется, что она не очень приятна?
- Отчего же, - сказал я бодро, - это два года назад по молодой глупости да по моде утверждала, что мы трусы, что Суворов, мол, тем и хорош, что от француза бегает быстро, - и засмеялся, - что он от страха даже Альпы перевалил, чего, кроме коз, никто никогда... А теперь, видишь, раскаялась... А что это бубенцы все звенят и звенят? А, Сонечка?.. Эй, Кузьма! - крикнул я и распорядился, чтобы он проверил и доложил.
- И все на одном месте, - шепотом сказала Сонечка.
Мы ждали и вслушивались. Вдруг звяканье оборвалось. Теперь только метель едва доносилась. Сонечка вздохнула и заплакала, бедняжка. Как было тяжело глядеть на ее слезы! Я часто думал о ее судьбе. Заплачешь - матери не помнила. Отец путешествовал то по Европе, то запершись в своем кабинете. Она ходила за ручку с гувернанткой, видя, как ее молчаливый родитель сосредоточенно проскальзывал по комнатам, изредка кидая удивленный взор на дочь, некстати произнося пустые ласки. Заплачешь. Благословение прислал из Баварии в коротком письме, и она уехала к молодому супругу с ощущением сиротства, чтобы уже спустя год убедиться из отцовского завещания, что он всетаки у нее был и о ней помнил. "...Все принадлежащее мне имение с угодьями оставляю несчастной моей Сонечке и ее отпрыскам как ничтожное возмещение за мою злодейскую отрешенность от живых и кровных мне людей, благородно и великодушно закрывавших глаза на мой егоизм и жестокость..."
Вернулся Кузьма. В руках у него позвякивала связка бубенцов.
- Вот, барин, - сказал он, - на липке молоденькой на веточке висели... Кто ж такой повесил? Баловство какое... Уж ежели кто из наших, дознаюсь выпорю.
...Я тогда сразу догадался, чьих рук это дело. Но для чего губинской хозяйке понадобился сей знак, определить не мог. И это меня мучило до самого утра. Сама унеслась, наговорив вздора, а бубенчики развесила на липке и Сонечку напугала. "Она недобрый человек, - сказала Сонечка, - а фантазии у нее злые". Я согласился, однако покоя больше не было. Дня через два я понял, что сгорю. Сгорю, и все тут. Ехать, ехать, скакать, лететь по метели, бросить поводья, вбежать... Для чего бубенцы?! Что? Почему?.. Сил нет. Сонечка обняла меня, заглянула в глаза, сказала так, будто с Тимошей говорила:
- Ты, дядя, к ней собрался? Туда?
- Да, Сонечка. Хочу, черт возьми, о бубенцах спросить. Что это должно значить?
- Нет, нет, - улыбнулась она печально, - тебе до бубенцов и делато нет. Тебе ее увидеть хочется.
- Фу, - рассмеялся я, - Сонечка, господь с тобою! Что ты, дурочка, придумала? Да мне эта холодная дама из губинского леса в античном одеянии... ну что она мне?
- Ты хоть вели возок подать, дядя. Куда же ты по такому снегу верхом и один!
