4. Гречневая каша. Зерно к зерну. Сколько их, ароматных, граненых! Ежели высыпать их из чугуна, к примеру, на большой лист бумаги, они зашуршат и рассыплются, будто сухие. Ах, вовсе нет, они мягкие, горячие, переполненные соком и паром, вобравшие в себя ароматы лугов, июльского полдневного зноя и вечерних засыпающих цветов и соки росы... Привкус грецкого ореха ощущается в этих зернах. Гречка!.. Кушайте, мои учителя. От черной каши лица становятся белы и холены, а в душе пробуждается милосердие...
...Ариша с другими девками полы натирает, лакеи свечи меняют. Спрашиваю, как в тумане: "Зачем же по всему дому свечи меняете? Гости только в зале будут". Они отвечают, мол, так велено, чтобы, ежели свеча оплыла, заменить, вы, мол, сами так велели, так уже заведено, эвон оплыли как...
Мной самим так и заведено. Когда я это заводил, разве я знал, что нас ждет всех вместе с этими свечами, с этими полами? Тогда казалось, мир стоит на трех китах неколебимо, а киты взяли и стронулись! А эти, воистину рабы, не знают и меняют свечи, когда нам гибель суждена. Трут, трут, наводят лоск, как в давние годы. Но в давние годы я был молод, и дерзок, и самонадеян, и в Варвару был влюблен, ах, да и до Варвары; представить себе не мог своего ничтожного одиночества, именно вот нынешнего, вот этого одиночества в окружении заискивающих холопов. "Кузьма, старый черт, где мои доспехи?!" "А вот тутотка, барин, сей же час, сей же час..." - "Что сей же час?.. Чего ты мелешь? Ты хоть понял, что я требую?" - "Никак нет, барин, виноват..." "Так какого черта ты суетишься?" - "Больно грозно велите, сразуто и не ухватишь..."
Вот так. Впрочем, скоро мы все отправимся по одной дороге в молчании, без чинов, без воспоминаний, вперемежку. Бонапарт и Кузьма, Лыков и Мюрат, я и Федька с кларнетом, ровным шагом, отныне никогда больше не уставая, не заискивая, не спрашивая пути, к Лете бездонной, к безъязыкому Харону...
Велел Арише идти за собой. Пошла, на ходу руки о подол утирая. Тихая, покорная. Где ее недавние надменности? Вскарабкались по первой лестнице. Она молчит. На второй я говорю: "Ну что, Арина, скучаешь по Тимофею Михайловичу?" - "Скучаю", - говорит откровенно. "Он ведь своенравный был, Тимоша, не правда ли?" - "Ваша правда, барин". Мне все хочется узнать, было у них что или не было. "Наверное, он и тебя целовать пытался, а, Арина?" "Целовал, а как же", - говорит она тихо и просто, как об утреннем кофии. "Часто?" - спрашиваю, задыхаясь от подъема. "Часто, - говорит она, - где встретит, так и целует". Мне бы раньше ее об этом спросить, а после Тимоше пригрозить пальцем... "Любил он тебя, что ли?" - "А как же, - спокойно соглашается она, - он еще маленький был, все со мной в жмурки играл, а покойница Софья Александровна ему говорили: мол, наигрался? А теперь поцелуй Аришу в благодарность... а после мне говорили: мол, спасибо тебе, душечка, за игру..." - "Нет, нет, - торопливо говорю я, - я не про то, Арина. Я спрашиваю: теперь, а не в детстве, целовал он тебя?" - "А как же, - говорила она, - целовал". - "Ну что, как мужчина тебя целовал, да?" - "А то как же?" - удивляется она...
Распахиваю дверь в Тимошину комнату, И мы входим. Все как было. И Арина стоит передо мной в белой холщовой рубахе, в старом сарафане из выцветшей крашенины. Вот эта целовалась с Тимошей как ни в чем не бывало, обнимала небось его, рабыня, шептала мальчику чтонибудь соблазнительное, наверное, несусветное чтонибудь, а теперь стоит, опустив руки, не понимая, что красива.
"Арина, - говорю я, - когда будет обед, мне понадобится хозяйка. Оденешься в господское, будешь сидеть за столом, улыбаться, распоряжаться, как истинная госпожа, понимаешь?.." - "Воля ваша", - говорит она и краснеет и оттого становится еще красивее... Рабыне с высокой грудью, со светлорусой косой нельзя предстать пред гостями в простой рубахе, босой, в рубише этом сиротском, голову низко клоня... Она должна быть в господском и слева сидеть от меня... Я велю ей открыть сундук, где покоятся Сонечкины платья. Прости меня, Господи! "Это голубое наденешь сейчас, - говорю я, - а в этом белом выйдешь к гостям". Она берет эти платья и стоит, ничего не понимая. "Я же сказал, - объясняю я, - голубое сейчас наденешь. Снимай свой сарафан дурацкий!" Она глядит на меня с отчаянием и суетливо раздевается. Я отворачиваюсь, наблюдаю в окно Тимошины пейзажи и слышу, как шуршат шелка, потрескивает холстина, как молодая женщина за моей спиной тяжело дышит, охает, шепчет чтото, молится или плачет... "Будешь ходить в этом платье с утра и до вечера, - говорю я, не оборачиваясь, - а работать не будешь. Я велю, чтоб тебя слушались". - "Воля ваша", - говорит она, и голос ее срывается. "Сходишь в баню, Ариша. Я тебя к соседским дамам свезу, они тебе покажут, что да как с этими платьями, как причесаться, туфли и прочая дребедень... Завтракать, обедать, ужинать будешь со мной... Ну, готова ты?" Она не отвечает, и я думаю, что она умерла со страху, и оборачиваюсь.
