Оставаться здесь я больше не могу. Я узнал, что возле Всехсвятского видели наших казаков. Там меня, конечно, не ждут, но меня не ждут нигде, и потому мне следует торопиться. Передайте полковнику, что он был в плену у моего деда, который теперь погиб от руки французского драгуна. Пусть полковник передаст Бонапарту, что русский генерал, которого он спас когдато, убит французским драгуном, а австрийский учитель, изза которого началась эта война, расстрелян на московской улице, и теперь император может спокойно возвращаться в свою Францию. В Калужской губернии есть сельцо Липеньки, где я буду Вас ждать по окончании войны. Я знаю, что Вы русская душою. Прощайте, дорогая Луиза, и не поминайте лихом...
Ваш Тимофей Игнатьев.
Солдатский плащ, раскинув пустые рукава, прикрывал холодное сено. За окном вставал сентябрьский серый рассвет. О Тимоша, Тимоша, я знала, что так должно случиться!
...В Москве в те дни нельзя было горевать долго. "Москва слезам не верит", - сказал мне господин Свечин с обычным раздражением. Я обреченно кивнула ему, но не смогла согласиться с этой бессердечной пословицей.
- Да где же вы усмотрели бессердечие, сударыня? - удивился он, не глядя на меня. - Наша история была слишком сурова, чтобы придавать значение такой мелочи, как слезы (нельзя было понять, шутит он или говорит всерьез). Что значат горести отдельных людей среди всеобщих страданий? Это говорит скорее о мужестве, о силе духа... - Он объяснялся со мною так, словно я в чемто перед ним провинилась.
- И все же я предпочитаю слезы и обычные слабости и умение быть к ним снисходительным, - упрямо возразила я. - Слезы одного человека гораздо горячее, чем все ваши славословия мужеству и силе. Я слышу достаточное количество восклицаний, но Тимоша, прежде чем уйти, плакал, милостивый государь...
- Да я и не отрицаю права плакать, - сказал Свечин, еще более раздражаясь. - Вы судите о предмете подамски. Плачьте сколько угодно, да есть ли в том толк?
И все же меня постепенно переставала угнетать его манера говорить со мной, выказывая чуть ли не отвращение. Зато потом (я знала), когда вино снимет с него искусственные оковы, я увижу его молодую улыбку и почувствую горячую ладонь на своем плече. "Ради этого стоит терпеть", - думала я.
Както я спросила полковника в одну из его свободных минут, кто такой господин Свечин.
- Трудно сказать, - пожал он плечами, - он был замечательным студентом, теперь остыл, одиночество придумало ему маску. Он лишился почти всего, но это, как видите, не очень его огорчает. Ко мне относится хорошо, но завтра забудет, как, впрочем, и вас, - и при этом внимательно на меня посмотрел, он оставался в Москве с какимито туманными намерениями, кажется, собирался вести дневники, но летописец из него не получился, ибо он хоть и лазает по Москве самым добросовестным образом, но возвращается столь удрученным, что поддерживает свой дух вином, становится мягче и приветливей, однако к перу не прикасается. Он всегда жил для себя, как мне кажется, но, может быть, так мне лишь кажется. Он в высшей степени благороден и смел, но Москва, как видите, сгорела, а когда мы бессильны, у нас искажаются лица...
- А кто же эта дама на портрете, дорогой Пасторэ? - спросила я как бы между прочим.
- Не знаю, - пожал он плечами, - не помню, чтото там, видимо, было: то ли он ей не угодил, то ли она ему... Во всяком случае, гдето у него есть жена и, кажется, дочь...
- Уж не она ли? - спросила я равнодушно.
- Ах нет, - засмеялся полковник, вглядываясь в меня, - это фантазия живописца. Русские жены обычно дородны и немного испуганны.
Было начало октября. Дни стояли великолепные, однако по ночам выпадал иней, и скоро следовало ждать снега. Ловкач Франсуа раздобыл мне какоето платье, украл ли, выпросил ли, это не имело значения, оно было изрядно поношено, зато стеганое, теплое и могло хорошо мне послужить. Я как могла приспособила его под свой рост, и полковник наградил меня аплодисментами.
- Луиза, - вдруг сказал он, - к середине октября мы покинем Москву. Великая драма завершилась. Вам следовало бы сделать выбор.
Я услышала его слова, но думала о том, что нелепо соперничать с красавицей на портрете. И всетаки какието цепкие узы протянулись от меня к железному сердцу господина Свечина. Ах, я не строила иллюзий и вовсе не собиралась приносить свою молодую жизнь в жертву случайной страсти, но маска этого человека, о которой упомянул полковник, казалась мне бумажной и малоопасной, особенно после всего, что мне пришлось пережить...
Полковник Пасторэ ждал от меня ответа.
- Я уже выбрала, - ответила я спокойно, - когда французская армия покинет Россию, я вернусь в Петербург и все начну сначала.
- Но вы француженка, Луиза. Россия стала кладбищем. Кроме того, здесь долго будут ненавидеть все связанное с вашей родиной. А там, - он указал рукой вдаль, подразумевая Францию, - там найдутся почитатели вашего таланта. Я помогу вам...
