Хозяин дома не глядел в нашу сторону, он почти не ел, но зато отхлебывал вино непрерывно маленькими глоточками. Было такое ощущение, что Москва вымерла, что за окнами, прикрытыми картоном, бескрайняя выжженная равнина и лишь мы одни, чудом уцелев, едим, пьем и продолжаем опасные споры минувших времен. Я хотела сказать им: "Опомнитесь, господа. Еще не все потеряно. Есть любовь, есть воспоминания о лучших днях, есть слабая надежда не погубить этого окончательно, я, наконец, могу спеть вам лучшую из своих шансонеток, которую я пела когдато, даже не подозревая, сколь слаба она, чтобы облагородить людей". Но я промолчала, я мельком глянула на Тимошу, он ел, и лицо его было отрешенным.
- Что скажете вы, госпожа Бигар? - обратился ко мне полковник. - Не слишком ли мы запоздали в попытках установить истину?
- Как странно, - сказала я, - вы сидите, пьете вино на развалинах Москвы, делитесь куском хлеба...
- Нет, дорогой Жорж, - сказал хозяин, не обращая на меня внимания, хотя среди нас и есть отдельные личности, вызывающие лишь брезгливое чувство, но в целом мы те, кто есть главная ценность нации... А вы твердите о равенстве в правах...
В продолжение разговора я почти все время смотрела на него. Трудно было отвести глаза от этого худого сильного лица с брезгливым ртом. Несчастна, наверно, женщина, отдавшая ему свое сердце, думала я. Это был умный тяжелый господин, для которого, видимо, не существовало ничего, кроме собственных убеждений. Мне встречались в жизни подобные люди, и я погружалась в их гибельный огонь, но присущий мне здравый смысл всегда в последнюю минуту спасал меня от рокового исхода. Нынче, думала я, я так опустошена и измучена, что это холодное пламя мне не опасно. Однако все смотрела и смотрела на него. Полковника звали Жорж Пасторэ, хозяина - господин Свечин.
Франсуа принес откудато еще несколько бутылок. Свечин отхлебывал не переставая.
Пасторэ был ко мне предельно внимателен, как может быть внимателен к женщине пожилой мужчина, оказавшийся в столь необычных обстоятельствах. Он все время подливал мне вина, пододвигал еду, улыбался, дружески кивал, и я бы не удивилась, если бы в какойто момент ему захотелось погладить меня по руке.
- Подумать только, - сказал он мне тихо, - пьем вино в обществе очаровательной дамы, как будто гдето в Клиши или на СенДени!
- Это очень трудно представить, - сказала я.
- Быть может, все только сон, и это не Москва, а выдумка моего старого мрачного друга господина Свечина?.. Вы не фантазия?
Тут, не обременяя их излишними догадками, я принялась рассказывать о своей жизни, что, видимо, было им интересно, ибо Жорж Пасторэ весьма живо реагировал, поддакивал мне и понимающе кивал, а господин Свечин, наливаясь вином, слава богу, не прерывал моего рассказа.
- И вот теперь, господа, я встретилась с вами, - сказала я в заключение, - и меня поразила ирония жизни, называйте это как хотите, то, что свело нас воедино, француза и русского, за одним столом среди этого ужаса...
- Вопервых, - сказал Пасторэ, - мы с господином Свечиным - старые приятели еще по Сорбонне; вовторых, я не захватчик, а, видимо, жертва недомыслия или, если хотите, любопытства, в чем глубоко раскаиваюсь; втретьих, я участник одной мистической истории, которая связывает меня с Россией прочными невидимыми узами. В двух словах. Случилось так, что меня взяли в плен однажды под Гжатском четверо мужиков и доставили к своему барину. Это был хромой отставной генерал, живший в своем имении, а где - не помню. (В этот момент Тимоша шумно вздохнул.) Он, представьте, накормил меня, обогрел и отправил невредимым обратно, хотя я был его врагом. Это можно было бы приписать душевному порыву, великодушию отчаяния или просто капризу, но ниточка, как оказалось, тянулась в иные времена, когда генерал, раненный в ногу под Аустерлицем, лежал, умирая, на льду Зачанского озера. Представьте себе, Бонапарт проходил мимо, услыхал стоны и приказал своим адъютантам спасти раненого русского. Один из адъютантов, побывав в ледяной воде, впоследствии скончался от воспаления легких... Бонапарт захватил Москву, но получил сгоревшие развалины. Как видите, все в этой жизни связано меж собой, и не исключено, что наша встреча - звено в цепочке общих судеб.
- Вы не драгун? - спросил побледневший Тимоша.
- О нет, милый друг, - сказал полковник, - я интендант разбитой армии.
Тимоша резко поднялся и, сославшись на усталость, покинул нас.
- Это ваш брат? - спросил господин Пасторэ.
- Почти, - сказала я печально.
- Какой загадочный ответ! - воскликнул он. - Он, видимо, обиделся на наше невнимание?
- Он устал, - сказал господин Свечин раздраженно, - разве вы не заметили, что это совсем мальчик? Он отоспится, порозовеет и тогда засыплет вас вопросами: что, зачем и почему?
