В те наивные дни возможно было и впрямь гадать на кофейной гуще о степени родства меж Пугачом и Робеспьером и, помня совсем недавние орды хмельных каторжников, торопящихся в столицу лить господскую кровь, размышлять о русском народе, совращенном с благородной стези книжками Вольтеров и Руссо. "Да не мужики, не мужики, - в полемическом азарте выкрикивал некий гость, - а ваши возлюбленные дети! Гляньтека, сотни благородных юнцов размышляют о нашем варварстве... Им кровь нипочем. Они желают очиститься кровью!.."
И примолкшие слушатели кивали просвещенному оратору так, словно на дворе уже бушевала толпа неведомых злодеев во фригийских колпаках. Однако, бывало, возникал голос, насмешливый и густой. Свечину доводилось слышать его то там, то здесь в добротных и щедрых московских домах под дальние и пока еще нестрашные отголоски французских событий... "А мы и есть варвары. И в этом наше спасение. Пусть это будет вам в утешение, ибо народ наш ничего не читает, не знает. Помещички читают изредка, а мы, господа, читаем "СанктПетербургские ведомости", из которых только и узнаем, что жалкая кучка взбесившихся французов преступно помышляла о свободе, а получила кровавую тиранию..."
Страха, в общем, не было. Были предчувствия. Свечин злорадствовал, прислушиваясь к спорам, но злорадство было душное, липкое, не возвышающее, а подобное согревающему компрессу.
В Москве щедро привечали французских эмигрантов, кормили и поили назло разбушевавшимся якобинцам, устраивали им охоты, успокаивали громадными просторами и российскими чудобогатырями, которые вотвот и наведут во Франции порядок. Все восстановится, господа, восстановится, восстановится... Однако меж делом коегде читалось письмо английского Воронцова, и ладони при этом отвратительно потели...
"...Эта зараза повсеместная. Наша отдаленность предохранит нас на некоторое время; мы будем последние, но и мы будем жертвами этой эпидемии. Может, не нам, но сыновьям нашим непременно выпадет все это. Я решил обучить сына какомунибудь ремеслу, слесарному, что ли, или столярному. Когда его вассалы скажут, что он им больше не нужен и что они хотят поделить между собой его земли, пусть он, по крайней мере, будет зарабатывать хлеб собственным трудом и иметь честь сделаться членом будущего муниципалитета гденибудь в Пензе или Дмитрове. Эти ремесла пригодятся ему больше, нежели греческий, латинский и математика..."
"Кстати, - крикнул генерал Свечин, усаживаясь в карету, - забыл тебе сказать, что на фонарях будут висеть и сами подстрекатели, и все в паричках, с непросохшими перьями в руках, на босу ногу!.."
Такие сарказмы расточал генерал Свечин, а Александр Свечин морщился, шокирован-ный отцовским невежеством. В один прекрасный день отец потерял сына. "Я доживу своим умом, - сказал младший Свечин, - ежали вы не возражаете. Подумаю..." - "Подумай, подумай, - сказал отец, утирая глаза батистовым платочком, - я ведь тоже не пророк, прости. Но мне сдается, что это не для нас, не для России твои эксперименты..." - "Зачем мне васто впутывать в мои фантазии? - сказал младший. - Я ведь не хочу порочить вашу репутацию... Пусть время само... Оно само знает... Я ведь хочу добра..." "Ну натурально, - согласился отец, глядя в окно. - Но, между прочим, когда делают зло, всегда говорят, что хотели добра... Это я вообще... Я, например, хотел поставить Еврипида на домашней сцене. Думал, ты мне поможешь..." - "Я готов, - сказал сын, - это меня привлекает. Отчего же и не поставить?.." "Ну ладно, - сказал старший, - ступай. Скажи Прокофию, чтоб сопровождал тебя. Скажи, я велел".
Александр снял квартиру недалеко от отцовского дома и поступил на службу в архив Иностранной коллегии.
Молодость проходила быстро. Да и Москва ничего не забывала. Напрасно обольщаются некоторые ее сыновья, что их внутренних сил достаточно, чтобы сопротивляться ее объятиям. У нее такой запас силы, которого хватит на многие тысячи упрямцев с коротким веком и с короткими мыслями. Не помню, знала ли я это тогда, но нынче знаю, а потому уж ежели и бесчинствую, то в пределах собственного дома. Даже тогда, когда она пылала в двенадцатом году и казалась обреченной и беспомощной, чтото всетаки в ней кипело и разливалось через края, так что мы все места себе не находили и ее волны достигали нас и не давали покоя... И я о том думала не однажды и даже высказывалась на сей счет, невзирая на насмешливый шепот Александра Свечина: "Вам только дай пофилософствовать!"
А тогда, лет за восемь до нашего поцелуя, меня тогда как бы и не было вовсе. Была Варвара Волкова, существо иного замеса. Я вспоминаю ее не слишком доброжелательно. Мне вообще несимпатичны смазливые барышни с открытым лицом и с королевскими претензиями. Были бы еще сердечны, а тут сплошной расчет и холод. После поцелуя все переменилось.
