Когда выходили из горящего дома, Варвара распорядилась ледяным голосом: "Чтоб ни одной слезы!" И все были суровы, будто судьи. Так, не опуская пистолетов, и уселись в экипаж. Два возка с верными людьми заскрипели следом. Лиза глядела на огонь, покуда пожарище не скрылось за горкой. Тогда Варвара выронила пистолеты, и горничная Дуня терла ей щеки, шепотом причитая.
Разбойнички спустя месяц потянулись ко мне в Ельцово, где все мы нашли приют. Все пришли с повинной, кроме двух главных подстрекателей - Семанова и Дрыкина, которые сгинули. "Они сжечь нас хотели?" - спросила я у Дуни. "Ага, - сказала она, глотая слезы, - с барышней вместе... Мужикито боялись, а эти зудят и зудят..." - "А мужики не хотели?" - спросила я. "Не, - сказала Дуня, - боялись..." - "Я ведь никакого зла им не делала... Что же это они?.. Так бы и глядели, как мы горим?" - "Ага, - сказала Дуня, - глядели бы..." "Значит, они меня ненавидят?" - спросила я с ужасом. "Не, - сказала Дуня, как можно? Их энти подбили. Зудят и зудят".
Кстати, о самоиронии. Выяснилось, что я самато ею и не обладаю. Какая она? Я себя люблю. Я горжусь собою. Кокетство бедного генерала Опочинина не для меня, хотя он был добр, великодушен. Думать о себе насмешливо? Но это унижает! Не обольщаться на свой счет? А на чей же тогда обольщаться? Хватит и того, что человек, которого я любила, платил мне равнодушной неприязнью. Я стоила большего. Да, Варвара стоила большего, когда с пистолетами в руках возникла на пылающем пороге. Я люблю это вспоминать. Черт с ним, с домом, ежели такой ценой платишь за одну прекрасную минуту. Не с поклоном же было выходить к злодеям... Не прошло и полугода, как их топоры и пилы зазвенели, с усердием возводя новый мой дом. Как низко они мне кланялись, хотя у Лизы в глазах это пламя все еще не угасает. Это к давнему утверждению Тимоши о сладостном равенстве людей, которое должно возникнуть невесть как, будто бы само собой, както там изловчившись, исподтишка, если, конечно, его зазывать и именем его клясться...
- А ты видел, Тимоша, - спросила я однажды, в ту пору, когда он только воротился из прекрасной Франции, - видел, что было у мужиков в глазах, когда они, покачивая вилами, ожидали моего выхода? Кровь и надругательство. Я им цену знаю и презираю за тайную злобу! Я любила их и жалела, покуда они меня не предали. И перед кем? Перед лицом французов! Холоп есть холоп, Тимоша... А когда гденибудь там, потом наступит эта проклятая пора, это твое равенство, все равно, Тимоша, холопы останутся холопами, помяни мое слово, хоть в бархат и атлас их оберни, тавро не соскрести, Тимоша... - Я тогда распалилась, что на меня не было похоже, и почти кричала: - Мою тетку, красивую юную Прасковью, Пугач велел вздернуть, а после саблей по тонкой шейке!.. И кровь голубая у нее текла!.. Они даже перепугались, убийцы!.. Нет, Тимоша, равенства не бывает, прости меня, Господи, бывает тревожное перемирие, тебе, как военному, это понятно; пока у меня в руках по пистолету, я до экипажа доберусь!
- Так ведь мы их продаем, а не они нас! - вспыхнул он, и полные губы его дрогнули.
- Ах, Тимоша, - сказала я спокойно, - это ужасно, это дикость наша, позор наш... Разве можно людьми торговать?
В те времена душные волны французских соблазнов еще не начали затухать. Мы задыхались в них. Господь милосердный, сколько бравых гвардейцев, воротившихся домой, потрясали кулаками, будто впервые дивясь на наше глухое варварство... (Маленькая Лиза, избегая моих нотаций и ведя со мною домашнюю войну, говорила тоненьким непреклонным голоском: "Ох уж это варвйрство!..")
Нынче разменяна четверть нового века. В честь этого события и осень стремительна. Деревья оголяются мгновенно. Вчера еще были коегде листочки, а нынче ни одного. Вчера, когда упал последний, открылась даль, дорога на Липеньки, и по этой дороге, уже не скры-ваемой кустами, покойный генерал Опочинин, еще молодой и круглолицый, упрямо шел ко мне в Губино, с трудом переставляя деревянную ногу!.. "Дуня!" - успела крикнуть я...
3
...А тогда в Москве, еще не знавшей пожара и поджигателей, Варвара отыскивала ниточку к молодому Свечину, и это занимало ее более всего, а не проклятые вопросы, мучившие остальных. Кто он был, ее мартовский искуситель? С кем предстояло ей мериться силами, которых с каждым днем оставалось все меньше и меньше? Наконец, спустя много лет, залетев в минувший век с помощью все той же Катерины Семеновой и прочих щедрых на язык великодушных москвичей, ей всетаки удалось разглядеть юность этого человека.
