И он обстругал веточку и сунул ее в карман для зарубок.
Они воротились под утро, привели на веревке замерзшего француза. Он оказался сержантом восьмого полка. Шел снег, а он был в мундире. Синий женский платок покрывал его плечи. Худое зеленое лицо, запавшие, небритые щеки, в выцветших глазах обреченность. Это был первый из завоевателей, встреченный мною, и я почувствовала озноб. "Врагов должно судить, - думала я, - судить, прежде чем учинять расправу, - думала я, - а иначе мы в крови потонем, вон мои как вожделенно замерли, ждут сигнала, - думала я. - Сначала суд, а уж потом все остальное, что преподнесет им военная судьба..."
Его поставили на колени передо мною. Он покорно встал, но спину согнуть не смог, и грязные, замерзшие, омертвевшие пятерни сложил на груди, будто давно уже помер.
- Встаньте, - сказала я пофранцузски. В глазах его чтото промелькнуло при звуках родной речи, но тут же погасло. Он с трудом поднялся. - Вот народ, - сказала я высокопарно, кивнув на молчащих моих людей, - и он будет вас судить... Он справедлив... - Все мысли у меня перепутались, потому что его холод достиг меня.
- Сударыня, - проговорил он беззубым ртом и снова опустился на колени, - о сударыня, кусок хлеба, ради всего святого...
- Кого вы привели! - прошипела Варвара. - Мне покойники не нужны... Вы мне истинных злодеев подавайте!
Французу дали холодной каши и кусок сала и глядели на него, пока он ел, соболезнуя, будто он и не противник. Он проглотил первый кусок и застонал, проглотил второй, и снова тот же стон, тонкий и жалобный. Он глотал торопливо, давясь, и стонал, и горестная тень ползла по его лицу. Ночью он помер, и Варвара велела закопать его.
- А потом, - сказала она, - все пойдем к дороге. Вам, прохиндеям, доверять нельзя - вы ищете слабых, а мне враги нужны, злодеи!
- Ой, - сказала Дуня, - сперва они нас, теперь мы их... так и побьем друг дружку.
- Хлипок больно вояка, - усмехнулся Игнат, - сала не сдюжил.
"А наверно, был молод, красив, хохотал, - подумала Варвара, - женщинам шептал непристойности, целовался, и зубы сверкали, и перед Наполеоном голова кружилась".
Головы у нас кружатся легко. Головокружение - как хмель. Стоит комунибудь угодить нашему вкусу, нашим желаниям, как тотчас голова кружится. Много ли ей надо? Стоило этим подлецам, Семанову да Дрыкину, поманить красным петухом, как все мужики почувствовали себя оскорбленными моими милостями и кинулись жечь и убили бы, когда б у меня не окажись по пистолету в каждой руке.
...Они часа через два уже затаились у дороги на заснеженном пригорке среди молоденьких березок и елей и залюбовались на пышную трагедию, развернувшуюся перед ними внизу. Можно было особенно не таиться - понурое войско едва брело, и на снегу, истоптанном сапогами, колесами и копытами, чернели погибшие и погибающие люди и лошади, повозки и кареты с гербами. Ни стройных рядов, ни пышных знамен, ни барабанного боя. Каждый сам по себе, ибо грабят скопом, а расплачиваются в одиночку. Изредка в этом траурном месиве угадывался отряд, еще похожий на войско, а затем снова каждый сам по себе. Их странные одежды поражали взор, дамские туалеты соперничали с лохмотьями мундиров, даже серебряные ризы посверкивали то здесь, то там. Они текли, бросая в снег то ружья, то сабли, то мешки. Когда их обгонял покуда еще целый, счастливый экипаж, они выкрикивали вслед непристойности слабыми голосами. И ни один из них не походил на достойного лютой мести.
"Может, тоже в пруду помочить с камнем на шее?" - с ужасом подумала Варвара и вообразила того вчерашнего помершего сержанта, которого окунают в ледяной пруд для острастки: нака вот, мусью, попробуйка можайской баньки!
Наконец шествие скрылось за лесом. Ничто не двигалось на дороге. Лишь темнели пятна на белом снегу. Варварина армия приумолкла. Внезапно неподалеку раздался скрип полозьев, и с пригорочка покатились дровни, за ними другие, третьи, и все к дороге, к дороге, и неведомые мужики и бабы, соскакивая с дровней, засуетились средь темных пятен, нагружая дровни кинутым военным скарбом, французскими трофеями, будто бы возвращенными в родимое лоно.
И тут она заметила, как двое из ее мужиков покатились по снежному склону туда, к щедрой дороге, устланной гостинцами.
- Эй! Куда! - заорала она. - А вот я вас!..
Но один из них, оборотившись на мгновение, одарил ее такой радостной, детской улыбкой, что все вокруг нее начало рушиться и ей показалось, будто она совсем одна в опустевшем черном пространстве...
- Игнат! - прохрипела она в ярости. - Что же это!..
Однако мужики недолго занимались праведным грабежом. Показалась новая колонна отступающих французов, и они суетливо засеменили обратно и остановились перед остолбеневшей Варварой, обливаясь потом, и начали сваливать прямо к моим ногам неприятельские ружья и прочее добро.
- Ээх, - восхищенно сказал Игнат и выбрал себе ружье.
Моего столбняка никто не замечал. Все расхватывали ружья, и я уже не могла узнать прежних своих разбойников, атаманша не могла узнать их, и корона на ее голове начала испускать тихое сияние.
