Все тот же невыносимый аромат распространился по Варвариному дворцу. Потрески-вали свечи. Генерал Опочинин утверждал, что мы одна семья. Бедный Николай Петрович. Да неужто так, мой генерал? Хороша же семейка! Я Пантелея женила на Матрене, утешала: "Ничего, что глаз один, Пантелей. Она сильная, послушная..." - "Премного благодарны, барыня. Кривая - это ничаво... за все ваши милости... рукито небось целехоньки".
- Он, матушка, за ними покрался тогда, - тихо сказала Дуня, - они их окунули в прудто, как вы велели, а самито ушли да еще смеялись сильно, когда окунали. А тето вылезают из пруда. Вода с них течет, и камни на шее... Они камни скинули, отряхнулись и в лес... Так, что ли, Пантелей?
- Да как же так? - притворно удивилась Варвара.
Пантелей тихонечко завыл.
...Совсем недавно Лиза спросила за завтраком:
Это правда, маман, что ты Пантелея на Матрене оженива?
- Истинная правда, - ответила я.
- Как же ты смогва? - удивилась Лиза. - Она его любива?
- Ах, Лизочка, - сказала я с досадой, - он же неказист был, ты помнишь? Ну кто бы за него пошел? Что же ему было, так бобылем и помирать?..
- Так что ж, что бобылем? - строго сказала Лиза. - Это вучше, чем кривая Матрена, вучше. А так опять варварство...
Она вся пылала. Я пожала плечами. Что ей втолкуешь?
...Пантелей продолжал выть.
- Уберите дурня, - сказала Варвара.
Пантелея увели. Сна больше не было. Лесная жизнь Варваре уже не казалась заманчивой. Она велела заложить возок. Печальны были и этот лес, и благородные фантазии.
На рассвете выступили. Возы отяжелели. На войне, уж коли ты жив, не миновать трофеев. Но, дурачье, эти трофеи мнимые! На них незримые клейма былых владельцев. Не в радость будут они вам, не пойдут впрок, как мой немыслимый трофей, завоеванный когдато в честном бою у Чистых прудов да так и оставшийся всего лишь трофеем, не источающим тепла, всего лишь трофеем не больше, дурачье...
Так думала тогда Варвара на исходе горького двенадцатого года, окруженная примолкшей своей свитой, калужскими своими лесами, тоской о потерянном, губительной для всех, склонных к самообольщениям, но на краю гибели всетаки пробуждающей к милосердию. Так думала Варвара, вновь минуя Липеньки, а на этот раз и Губино, от которого потягивало гарью, в промозглом своем возке, удобном для трофеев, но не слишком приспособленном, как выяснилось, для осуществления благородных порывов.
Сержант французский не шел из головы, тот самый, уже не похожий на человека, разложившаяся плоть, потерявшая душу... тот самый, что, видно, в недавнем прошлом умел возлюбленной своей нашептывать соблазны... И неужели обаяние молодости исходило тогда от него? И иссушенные русские пленники, которых не менее иссушенные конвоиры приканчивали выстрелом в ухо, конвоиры, тоже полные в недавнее время обаяния, и жизнелюбия, и сердечности... И все они стояли перед глазами... Стоило ли иметь много детей? Она подумала о Тимоше, чужом и малознакомом, затерявшемся гдето в снегах; о капитане Бочкареве, тоже затерявшемся гдето... о генерале Опочинине... Вот как гибнут русские офицеры! В боюто что? В сражении гибель не штука, думала Варвара, она еще до пули и сабли становится твоей единомышленницей; она твоя профессия, кровная твоя сестра... В боюто что? А вот у ворот собственного дома, думала Варвара, ожесточаясь, под своими липами с благородным спокойствием разрядить пистолет в этот... как он писал... в квадратный... квадратное лицо оскорбителя, думала проигравшая атаманша.
Ее робко уговаривали остановиться в Губине на ночлег, но она не велела останавливаться, будто движение по лесной дороге могло вернуть утраченное.
Затем пала первая лошадь. Не французская, не трофейная, не краденая ее собственная. Пришлось раскинуть бивак. Запалили большие костры, будто скликая заблудившихся, озябших, но и вожделеющих к чужому добру...
- А что как, матушкабарыня, французы налетят? - спросила Дуня.
Но налетели, вырвавшись из тьмы, русские драгуны.
Бог подсказал Варваре запомнить лицо командира, красногубое, обветренное, с неопределенной улыбкой. Он представился слегка небрежно, словно только что из буфетной, словно это она к нему прикатила, а он спустился с крыльца...
- Бог ты мой, а мы подумали, французы... а после думаем, что за партизаны? А и в самом деле партизаны... и такая прелестная предводительница!.. А ведь еще мгновение, и взяли бы вас в сабли, сударыня. Бог милостив. - Осипший на морозе баритон и повязка на лбу. - Откуда, думаю, французы в нашем лесу? Их тут не должно быть... Они гораздо севернее...
- В моем лесу, - сказала Варвара твердо. Он снисходительно улыбнулся.
- Может быть, ваши люди голодны? - спросила Варвара.
Он закрутил головой, будто допустил оплошность, сказал, на нее не глядя:
- Нда... чертовски, да и они тоже... какая странная встреча... вы такая красавица... и в этом лесу...
Варварины люди были милостивы и щедры. Поручик ел проворно и успевал делиться впечатлениями об окружающем мире. Его вальяжности хватило ненадолго. Ничего зловещего не было написано на его обветренном лице, окаймленном свежими бакенбардами.
