— Вам это кажется чем-то невероятным? Однако это действительно так. И у той, и у другой — врожденное стремление быть кем-то значительным, острая потребность выразить свое «я». Ее пылкое честолюбие и природную живость постоянно подавляли. Бедной девочке не давали возможности выразить свою яркую романтическую индивидуальность. Nous allons changer tout ca![78] — усмехнулся он. — Прошу меня извинить, — он спешно поклонился и бросился вслед за удалявшейся девушкой.
— Доктор Жерар чрезвычайно увлечен своей работой, — сказала Сара.
— Это сразу чувствуется, — заметил Пуаро.
— И все же — как он может сравнивать ее с этой кошмарной старухой?.. — строго сказала Сара. — Впрочем, я однажды даже пожалела миссис Бойнтон.
— Когда это было, мадемуазель?
— Я вам уже рассказывала — тот случай в Иерусалиме. Мне вдруг показалось, что я все не так воспринимаю. Ну, знаете, как это бывает — в какой-то момент вдруг все видишь по-другому… В общем, я недолго думая к ней подошла и начала нести всякую чушь!
— О, не стоит преувеличивать!
Вспомнив свой разговор с миссис Бойнтон, Сара мучительно покраснела. Это воспоминание всегда вгоняло ее в краску.
— Я почему-то возомнила себя этакой миссионеркой! Потом, когда небезызвестная вам леди У, впилась в меня каким-то подозрительным взглядом и сказала, что видела, как я беседовала с миссис Бойнтон, я поняла, что она, скорее всего, слышала наш разговор. Тут уж я почувствовала себя настоящей идиоткой.
— Так что вам ответила тогда миссис Бойнтон? Вы хорошо помните ее слова?
— О да. Они произвели на меня неизгладимое впечатление. «Я никогда ничего не забываю. Запомните это. Я никогда не забываю ничего — ни поступка, ни лица, ни имени». — Сара вздрогнула. — Она с такой злобой все это произнесла, хотя даже на меня не взглянула. У меня и сейчас звучит в ушах ее голос…
— Это настолько вас взбудоражило? — участливо спросил Пуаро.
— Да. Я в общем-то не из пугливых, но как представлю себе ее хищную, торжествующую ухмылку, как услышу этот скрипучий голос… О-о! — Она передернула плечами, слов» но что-то с себя сбрасывая, и взглянула Пуаро в глаза:
— Мосье Пуаро.., я, наверное, не должна спрашивать, и все же.., вы.., вы уже выяснили что-то определенное?
— Да, мадемуазель.
— И.., что же именно? — Ее губы дрожали.
— Я выяснил, с кем разговаривал Рэймонд Бойнтон тогда вечером в отеле «Соломон», — со своей сестрой Кэрол.
— Кэрол… Ну конечно! — вырвалось у нее. — Вы ему сказали… — сбивчиво продолжила она, — вы спросили его… — Она так и не решилась закончить фразу.
— Это.., так много значит для вас, мадемуазель? — грустно спросил Пуаро.
— Для меня это — все! — ответила она. Потом выпрямилась, расправила плечи. — Но я должна знать.
— Он объяснил мне, что это был просто нервный срыв, — мягко сказал Пуаро, — не более того. Что они с сестрой были слишком измучены. Но как только рассвело, задуманное показалось им обоим нелепой фантазией.
— Понятно…
— Мисс Сара, а вы не хотите сказать мне, что вас так пугает? — мягко спросил Пуаро.
Она повернулась к нему: на лице ее была написана обреченность.
— В тот самый день.., мы какое-то время были вдвоем, без посторонних. А потом он сказал.., что должен вернуться один.., сказал, что должен что-то сделать — именно сейчас, — пока его не оставила смелость. Я подумала, что он просто хочет рассказать ей.., о нас. Но вдруг он имел в виду… — Она осеклась.
Надин Бойнтон вышла из гостиницы и в нерешительности остановилась. Мистер Джефферсон Коуп, давно уже ее поджидавший у входа, торопливо бросился к ней.
— Пойдемте в ту сторону, вы не против? По-моему, та дорожка самая красивая.
Они шли рядом, и мистер Коуп все время что-то говорил. Речь его звучала не смолкая и, пожалуй, несколько монотонно. И было непонятно, заметил ли он, что Надин его не слушает.
Когда они свернули к каменистому, пестревшему цветами склону холма, Надин вдруг прервала его:
— Джефферсон, простите, но мне нужно кое-что вам сказать. — Она побледнела от волнения.
— Да, конечно, дорогая. Я готов принять любое решение. Только не мучьте себя, умоляю вас.
— Вы догадливей, чем я думала… Так вы знаете, что я хочу сказать?
— Мы все зависим от обстоятельств, так уж устроена жизнь, — ответил Коуп. — Внутреннее чувство подсказывает мне, что теперь, когда обстоятельства изменились, ваше решение тоже может перемениться. — Он вздохнул. — Не бойтесь огорчить меня, Надин, и поступайте так, как вам велит ваше сердце.
— Вы так добры, Джефферсон, — растроганно сказала она. — Так терпеливы и великодушны. Я дурно с вами поступила. Это… просто непорядочно с моей стороны.
— Погодите-погодите, Надин. Ну зачем вы… Я ведь всегда понимал, на что могу рассчитывать, а на что — нет. С первых дней нашего знакомства я горячо вас люблю и почитаю. Главное для меня — чтобы вы были счастливы. Ничего в этой жизни я не желал сильнее. Когда я понял, что вы несчастны, я страшно расстроился. Скажу вам честно: я во всем винил Леннокса. Я полагал, что он не имеет права удерживать вас, раз не может дать вам счастья. — Коуп перевел дух и продолжал:
