Это было сказано авторитетно, непреложно, таким тоном, что, если бы Лесоханов не видел перед собой молодого лица, без тени морщин, он мог бы подумать, что говорит умудренный опытом человек. А может быть, и так? Андрей Михалыч ругнул себя: «Мало людей знаешь, зарылся в машинах», — и еще пригляделся к новому инженеру. Конечно, молод, но человек, видно, твердых убеждений, и в зрачках какие-то сильные незатухающие точечки: смотрят прямо, уверенно.
В приемной послышались дробные шаги, низкий женский голос спросил кого-то; затем скрипнула дверь, и тот же голос стал глухо слышен через стену, в кабинете управляющего. Лесоханов притих, склонив голову набок.
— Минуточку, — сказал он и вышел.
Прошло десять, пятнадцать минут. От скуки Шустров обследовал ящики стола, забитые пыльными бумагами. Перебирать их сейчас не было ни желания, ни смысла. Осмотрев поочередно все синьки на стенах, он остановился у окна.
По тропе мимо конторы проходили рабочие. Среди них показался на миг крепыш, рассеянно шлепавший по лужам. «Вон какой ты сегодня скромный», — поморщился Шустров, узнав Петра Жигая. Снова в приемной топали шаги, скрипели двери. Голоса в соседнем кабинете то затихали, то усиливались, но разобрать нельзя было ничего.
Лесоханов вернулся минут через сорок — сумрачный, чем-то удрученный. Помедлив, он взял со стола несколько пухлых папок, передал их Шустрову: «Ознакомьтесь… Никуда, видно, не денешься от писанины». Бумаги торчали из папок во все стороны; одна, скользнув, слетела к ногам Шустрова. Прежде чем он успел встать из-за стола, Лесоханов нагнулся, поднял ее.
— Сапоги у вас есть? — спросил он неожиданно.
— Какие? — не понял Шустров.
— Обыкновенные. Резиновые. Вижу — башмачки на вас.
— Куплю.
— Пока купите — долгая история. Хотите — у меня запасная пара есть.
— Спасибо, — сказал Шустров и, убрав ноги под стол, придвинул к себе папки.
Лесоханов опять куда-то выскочил, накинув на плечи ватник. Шустров медленно листал бумаги, пытаясь заинтересоваться делами, которыми теперь предстояло жить каждый день, в полную силу. Еще вчера и даже сегодня утром он старался представить их значительными или по крайней мере необходимыми для себя. Но сейчас это поручение — заняться доильными установками — казалось не сто́ящим большого внимания, временным: вот полистает документы и поедет обратно, к Муське. «Глупости», — отмахивался он от беспокойных мыслей.
Тихо приоткрылась дверь. Шустров поднял голову: в комнату вошел Петро. Шумно вбирая воздух, приблизился к столу:
— Товарищ Шустров… Извиняюсь, забыл имя-отчество…
— Арсений Родионыч.
Слесарь кашлянул в ладонь, неловко, с хрипотцой, сказал:
— Мне Нюра говорила: забидел вас вчера. Так вы, пожалуйста, не принимайте всерьез. Переложил малость.
Шустров пристально взглянул на него.
— Ну… так уж и забидел, — ответил он с усмешкой. — Мне, Жигай, с твоего извинения шубы не шить. Сам соображай.
Словно чего-то еще выжидая, Петро потоптался и, неуклюже развернувшись, вышел. На дощатом полу растекались грязные следы его ног.
Час спустя, когда Шустров направлялся в столовую на обед, кто-то в коридоре мягко взял его под руку. Оглянувшись, он увидел на уровне своих глаз добродушно улыбающееся лицо Климушкина.
— Как осваиваетесь, коллега?
— С божьей помощью, — натянуто улыбнулся Шустров.
— Э! Вы, вижу, не унываете. Отлично. Хорошее самочувствие на новом месте — первейшая необходимость!
На улице было невзрачно, хлюпко. Низко над домами летели сизые клочья туч.
— Вы в столовую? — спросил Климушкин. — Значит, по пути.
Приноравливаясь к крупному шагу Шустрова, плановик говорил:
— Если хотите послушать старого снегиревского воробья — опирайтесь на Лесоханова. Преотличный работник, умница. Но, между нами, слишком, слишком доверчив… Э, вы слышите?
— Слышу, — сказал Шустров, ускоряя шаг.
А голос — негромкий, но внятный и по тону сочувствующий — настигал его:
— Взять хотя бы Петра. Утром, помните, ручался за него? А сельповская сторожиха заявила, что видела его в весьма, весьма подозрительной компании.
— Это она приходила?
— Она. Вот тебе и «голову наотрез». А?
У зеленого дома, плохо видного за кустами и частым штакетником, Климушкин остановился.
— Мои апартаменты, — показал он на дом. — Не хотите ли заглянуть?
— Спасибо, как-нибудь потом, — ответил Шустров и торопливо зашагал к столовой.
То ли потому, что зачастили дожди и Снегиревка, прибитая ими, поблекла, то ли из-за обычной отчужденности, которую испытывает каждый человек вдали от родни и дома, Шустров в следующие несколько дней чувствовал себя неустроенно.
Томительно было отлеживать холодные ночи в продуваемой насквозь комнате, подниматься ни свет ни заря с теплой койки и слушать, слушать без конца туканье дождевых капель. Даже мандариновые дольки губ и янтарный вихорок, каждый день напоминающие о себе, — то в конторе, то в столовой, — потеряли недавний интерес. О Марии думается с грустинкой, как о далеком, давнем…
На третий день Кира Матвеевна, секретарша, подала ему конверт, доставленный с утренней почтой. Арсений издали узнал размашистый почерк. Нюра, перебиравшая рядом газеты, спросила:
