— Воюем, — неопределенно ответил Яков Сергеич.
Озираясь по сторонам, он искал Лесоханова. Шустров заметил, что рабочие встречают управляющего приветливо, иные, постарше, запросто называют его «Сергеичем» и на «ты». Где-то за мастерскими они остановились у трактора ДТ-54 с навесным громоздким механизмом.
— Разбрасыватель удобрений. Собственной конструкции, — значительно произнес Иванченко.
У передка трактора пригибался на корточках рабочий, шарил руками по земле; из-под машины высовывались, носками кверху, ноги в резиновых сапогах.
— Стоп. Он, — сказал Яков Сергеич и негромко позвал: — Андрей Михалыч!
Одна нога в сапоге повернулась набок. Снизу послышался голос с ленцой:
— Чего там?
— Шабашить время… Глянь — подмога тебе явилась.
— Сейчас. Сей момент.
Ноги приподнялись, уперлись в землю, но убираться не спешили. Еще с минуту звякал гаечный ключ. Переместись для удобства на четвереньки, рабочий — крепыш с лобастой головой — заглядывал под низ агрегата. Иванченко неловко переминался… Наконец ноги развернулись в сторону. Из-под рамы трактора показалась голова в кепке с повернутым к затылку козырьком. Блеснули зубы:
— Держи, Петро. Осторожно, в нем гайки не закручены.
Мускулистые руки подали снизу, на весу, стальной диск. Крепыш принял его и так же бережно опустил на землю.
— Получается? — спросил Иванченко.
Петро откашлялся в кулак, сказал хрипловато:
— Получится.
— Застудился, что ль? — спросил опять Иванченко и, не получив ответа, вздохнул: — Эх, Петро, говорил я тебе, говорил…
С земли поднялся Лесоханов, медленно разгибал затекшую спину.
Был он невысок, худощав, черен. На плечах мешковато горбился замызганный ватник, лицо темнили пятна масла, и только зубы — один к одному — блестели, когда знакомился с приезжим.
— Руки не дам, грязная. — И сразу повернулся к рабочему: — Теперь ясно, Петро? Лопату зафальцуй по своему эскизу, а там еще поглядим.
— Есть, Андрей Михалыч!
— Гайка! Шайба! — вскрикнул неожиданно Лесоханов.
Из-за ларька «Пиво — воды» выскочила облезлая дворняга. Виляя хвостом, неторопливо засеменила к Лесоханову.
— Шайба! Шайба! — закричал он громче, и другая дворняжка, точная копия первой, только вдвое поменьше и помоложе, завиляла вдали хвостом.
— Где мама, там и дочка… Ну чего лезешь, дуреха? К дому пора! — улыбнулся Лесоханов, а Шустрову как будто особо сказал одним только взглядом: «Уж вы, товарищ, не обессудьте, что они у меня такие… Зато славные!»
— Пошли, Михалыч, — сказал Иванченко, сторонясь метавшихся от удовольствия собак.
Лесоханов поднял с земли замусоленную папку. Смахивая с нее пыль, остановил беспокойный взгляд на Петре: тот сторонкой, бочком, продвигался к разлапистой ели.
— Петро! Куда?
Петро оглянулся, приложил руку к груди:
— Папиросы, Андрей Михалыч… Честное слово — папирос нема!
— Смотри мне!
Назад возвращались медленно. Шустров с интересом слушал разговор о делах «Сельхозтехники», присматривался к новым знакомым, и ему казалось, что он давно знает и снегиревские дела и этих простых людей. Он был заметно выше спутников своих, шел в середине, заложив руки за спину, и прочно ставил ноги на землю.
— Опять начальство приехало? — высунулся из ларька румяный, вислощекий продавец.
— Стаканчик дай, — сказал Петро, поглядывая по сторонам. — Это новый инженер по механизации. Вместо Ведерникова.
— Важно шагает!
Комната для приезжих, с отдельным входом, находилась в том же светлом здании. Узкая и длинная, как ученический пенал, она была туго втиснута между другими помещениями конторы. Почти всё пространство от двери до окна заполняли две железные койки, придвинутые к одной стене.
Ставить чемодан было некуда. Сунув его под кровать, Шустров окинул взглядом детали обстановки — ночной столик с графином, голубую занавеску на окне и плакат, разъяснявший постояльцам этого неуютного пристанища, как сушить сено на островьях. Потом, не снимая плаща, обмахнул его ладонями и направился в столовую, которую заприметил еще днем.
Рабочий день на усадьбе кончился. Усталая и притихшая Снегиревка готовилась ко сну, натягивая на себя сумеречную пелену.
Народу в столовой было мало. С аппетитом поужинав, Арсений подошел к буфету.
Под стеклом, на стойке, лежали бутерброды с грудками тусклых килек. Буфетчица подсчитывала выручку. Издали она наблюдала за Шустровым и, пока он подходил, успела оправить кружевную наколку, взбить опустившийся локон. На полках за ее спиной стояли на изготовке батареи пронизанных светом, точно самим солнцем налитых бутылок.
— Что у вас из хорошего?
— Всё, что хотите, — улыбнулась она. — Мускатель, сабнава марочное, токай. — Склонившись над прилавком, добавила потише: — Ром венгерский. Только между нами.
Шустров пощелкивал пальцами.
— Почему?
— Будто не понимаете, — она всё же смутилась. — Ну, не для всех…
— Вот и попались. — Он смотрел на нее в упор, стараясь изобразить суровость. — На самого ревизора попались.
— Не шутите. Вы же ведь товарищ Шустров, новый инженер по механизации?
— Вот тебе на́… Не успел приехать! — подивился, не теряясь, и Шустров. — В таком случае, дайте бутылочку минеральной.
— Только-то? Эх, вы…
