Война — современная, бессмысленная и беспощадная война, которой занимаются все, перемещение в пространстве и внутри себя, смещение географических координат и неожиданное притяжение детали, — книга В. Березина «Свидетель» представляет новейшую русскую прозу.
«Всё прошедшее есть сон и тень: ах! где, где часы, в которые так хорошо бывало сердцу моему посреди вас, милые? Если бы человеку, самому благополучному, вдруг открылось будущее, то замерло бы сердце его от ужаса и язык его онемел бы в самую ту минуту, в которую он думал назвать себя счастливейшим из смертных!..»
Так писать нельзя — но Березин пишет.
Вещный, тварный мир, созданный по обе стороны окна кожей, глазным дном, незаложенным носом, мокрым языком и барабанными перепонками, на слова непереводим. Слова нужно придумать. Слова и есть тот мир, что по обе стороны времени: было и будет.
Поэтому человека, выбравшего себе такой способ жить, и называют — сочинитель. Так Карамзин сочинил себе друзей, письма и прочую Швейцарию. Поэтому они — его друзья, письма и Швейцария — есть и всегда будут.
Толстой заявляет, что его герой, «который всегда был, есть и будет прекрасен — правда». И всё придумывает. Правду, чтобы она стала таковой, нужно придумать, сочинить.
Есть, собственно, только два способа обмануть время — писать о том, что всегда, или писать о том, что сегодня, но так, как будто это сегодня и есть всегда.
Березин рассказывает время. Вчера было то-то и то-то. Вот так, просто переводя на слова реальность. Чтобы делать такую прозу, нужно иметь талант ничего не придумывать. Березин берёт каждый день и выбрасывает из него труху.
Тексты Березина — это освобождение прозы от прозы. Его письма всегда были для меня свежим роскошным мясом. Из него он раньше пытался готовить свою литературу по рецептам из поваренной книги русской изящной словесности. Но клавиши компьютера берут своё, они мудрее своей податливостью, они чувствуют его пальцы, его ритм, его голод. Они отбрасывают общепринятую рецептуру и вынимают из почтового конверта березинский стиль. Представления о прозе отпадают за ненадобностью — рождается сама проза.
Ничего не может быть разрушительнее для текста, чем реальность его героев и событий. У Березина, наоборот, эта реальность и есть то, что заставляет текст жить, течёт по его артериям и венам, несёт кислород словам. Живые истории и люди складываются, как пазл, единственным верным узором в то самое искомое «я» — несуетное, прочное, всеобъятное, которое способно на единственное доступное прозе чудо: соединиться с читающим и превратиться в центр времени, ось жизни.
Эта проза сделана из писем.
Он всё время в пути, поэтому и письма Бог знает откуда.
Одна из дорог русской словесности: письма, путешественник, нахождение ритма в шаге. Ритм проживания, ритм прохождения, поступь странника — живительное ощущение себя в панцире литературной традиции. Тем сподручнее её ломать.
По пространству русского языка с котомкой.
В России — война. Началась когда-то до нас и не нами кончится.
В котомке — Тредиаковский и Жан Поль, Фукидид и Жене, Роберт Вальзер и Климент Александрийский.
Границы ничего не могут ограничить. У этой России и её войны — свой Шенген.
Исходить эту землю и жизнь. Чувствовать подошвами непрочность, шаткость разлетающейся к чёрту вселенной — и одновременно опираться ногами о дорогу с уверенностью, что ты со всеми вонючими потрохами и бессмертной душой принадлежишь к этой свистопляске мироздания, а значит, составляешь с ней и Богом всеобщую гармонию. Отсюда эта неторопливая мощь бытия, которую излучают строчки.
Это чувство подошвы идёт от Карамзина. Вернее — через Карамзина и далее — от Петрарки, поднявшегося когда-то на Монт Ванту.
А может, от пилигримов. Дорога, тяготы странствий должны были очистить душу паломников. В конце дороги они должны были обрести что-то очень важное, без чего жизнь невозможна.
Проза Березина — это письма с дороги, о которой его герой ничего не знает, и ему это не важно. Герой знает о своём будущем столько же, сколько автор.
Сокращая путь к цели, он выбирает самую длинную дорогу. Потому что знает: ищешь что-то одно, а находишь другое. И это другое и оказывается искомым.
Искал текст — находил людей.
Хотел найти любимого человека, которого нет, нашёл слова.
Его тексты держатся одиночеством, потребностью в любви и невозможностью быть не одиноким.
Здесь язык больше чем средство изложения — язык как способ сохранения человеческого достоинства.
Настоящее — всегда нежное, а потому нежизнеспособно.
Невозможно быть нежным, не боясь потерять достоинства. Невозможно быть нежным в русской литературе, не' прикрываясь грубостью. Хамство облаков в штанах привычно прикрывает нерв, ранимую душу.
Язык лагерной фени утянул за собой страну. В прозе Березина нет грубости — есть достоинство. Он сумел сохранить язык человеческого достоинства.
