Свидетель полностью

Я вспоминал обиду фирмы «Фольксваген», мечтавшей наводнить рынок России дешёвыми автомобилями, и то, как удивились немцы, когда русские (или же люди неясных восточных национальностей) принялись покупать только самые дорогие модели «BMW» и «Мерседес».

Итак, человек, получив первую сотню миллионов, первым делом покупал «мерседес» и блондинку. Марки того и другого варьировались, а я наблюдал это со стороны, хотя именно под моими окнами парковались эти машины и именно эти люди встречались с моим хозяином – а иногда со мной.

Овальные ребята с пустыми глазами прохаживались у подъезда, вахта их была неспешной и немного ленивой.

Всё в погоде было устроено странно, загадочный механизм её перемены где-то там, в невидимой вышине, работал вне расписания, но тем не менее на смену марту с мокрым его снегом и морозами пришёл апрель, и вода текла по трамвайным путям.

Вода текла по трамвайным путям, и воздух приобрёл прозрачность.

В моей жизни, однако, установился странный ритуал, и в ритуал этот входили прогулки по музеям вместе с Редисом и Гусевым.

Воскресенья принадлежали дочери Редиса и женщинам Гусева, а субботы у нас были общими.

Мы перемещались – в зависимости от порядкового номера субботы – между скелетами диплодока и тираннозавра, приближаясь к черепу своего предка; путешествовали мимо чёрных и золотых ваз Пушкинского музея.

Однажды мы попали в новооткрытый музей частных коллекций, где полно было паучьих ножек Дали, тышлеровских клоунов, лежал репинский офицер в залитой кровью рубашке, а на верхнем этаже притаился унылый Краснопевцев.

Зачем мне было всё это, череда художников и прочее искусство, – непонятно. Думаю, я хотел приобщиться. Неизвестно к чему, но – приобщиться.

Этот музей был прямо над линией метро, и каждые три минуты всё в нём начинало подрагивать – европейские люстры, рамы картин; караульные старушки в форменных пиджаках трясли дряблыми щеками.

Казалось, что начинается землетрясение. Молодые люди крепче подхватывали своих подружек, дети крутили головой, а американская туристка с размаху садилась на лавочку.

Убитый на дуэли офицер ещё тянул нам вослед свою руку, а мы уже шли по Волхонке. Мы шли по Волхонке, а потом и вдоль Кремля. Поднимаясь с набережной у Краснохолмского моста, Гусев принялся философствовать.

– Все врут, – говорил он. – Разница только в красоте и художественности этого вранья. Есть такой рассказ – его герой повествует своим случайным слушателям о перестрелке с большевиками. Белый офицер, а может, штатский добрый молодец бежит по курортной Ялте, по татарским улицам мимо домов, чьи окна обращены внутрь, перепрыгивает через пути на городском вокзале, и, отрезанный от преследования товарным поездом, наконец спасён.

«Всё очень занимательно, – произносит один из слушателей. – Только в Ялте никогда не было вокзала. Там нет железной дороги».

– Это всё, – говорил Гусев, – называется: «Врёт как очевидец». Американцы верят телевизору, а у нас принято верить очевидцам. Толпы свидетелей бродят по России, рассказывая людям их собственную историю. Они, эти свидетели, профессионалы своего дела, их рассказанная история интересна и поучительна. Вот байка о генерале, а вот – о прапорщике. Вот сага о сортире. Даже о каком-нибудь маленьком жучке уже рассказан анекдот. Но скоро они заполнят телевизор, да что там – в телевизоре не будет ничего, кроме них.

Мне нравится модальность учёных записок. Авторы научных статей никогда не пишут: «мне кажется» или даже «я думаю». Они пишут: «Очевидно, что…» Надо рассказывать так: «На ялтинском вокзале я скрывался от военного патруля. Вокзал в Ялте недостроен, он был очередной сумасшедшей затеей Сталина – в конце сороковых…» Обилие подробностей – вот признак настоящего свидетеля…

Так говорил Гусев.

Впрочем, я видел вещи неочевидные.

Например, беженцев.

Появились первые беженцы – это были люди с Востока и Юга. Они появлялись среди гостей на каких-то посиделках.

– Вот, – говорили мне, – это Зара, она из Баку.

А вот Миша, он из Душанбе.

Некоторые успевали продать квартиры, а некоторые бросали их так – за ту цену, что давали местные, эти квартиры можно было и не продавать.

Это были медленные беженцы – я-то представлял с детства тех, кто бредёт с узлами на восток, падая в канавы, когда над дорогой появляются самолёты.

Я даже немного видел такого – но там люди бежали от одной горной деревни к другой – к своим родственникам, потому что все деревни в горах перепутаны и связаны каким-то родством.

Но эти беженцы были такими медленными, плавными. Они бежали не от смерти, а от давления жизни.

Но всё же беженцами, и похоже это было на то, как тонкая струйка воды начинает просачиваться из трещины в плотине.

– По-моему, беженцы никогда не возвращаются обратно, – сказал я как-то Гусеву.

– Я знаю один пример: это эвакуированные. После войны из Алма-Аты и Ташкента советские интеллигенты вернулись в Москву и Ленинград.