– Воспоминаниями о доброте вашей душевной живу. Твоими стараниями меня теперь ни к одному делу не подпускают. Придется в другие края на работу подаваться.
– А чего ты хотел? Скажи еще спасибо.
– Спасибо, – произнес Глен с таким выражением лица, что наблюдательному Коту стало не по себе.
– Ты не слышал, кто хату Ашота Амперяна на Малой Кузнецкой сделал?
– Кто это такой? – Глен старался, чтобы голос его не подвел.
– Фирмач-армянин. Под моим крылышком.
– Понятия не имею.
– Узнаешь – свистни. В долгу не останусь. – Медведь помолчал. – И запомни: еще раз моим именем прикроешься – костей не соберешь. Понял?
– Чего тут не понять.
Когда Глен ушел, Кот сказал:
– У этой ящерицы что-то на уме. Мы с ним еще нахлебаемся. Пришить бы его – намного спокойнее будет.
– Пока не за что, – возразил Медведь. – По тому долгу он заплатил. Мы же не можем беспредел разводить. Кроме того, кому он нужен, если не при делах. Вон с Кувалдой проблемы так проблемы.
– Надо было Глена мочить. Хотя, может быть, еще все впереди, – твердил свое Кот.
У него были нехорошие предчувствия касательно Глена, но он никак не мог облечь их в слова, понять, что же его смущает. Он всерьез начинал подумывать о том, как бы сделать так, чтобы Глен исчез с этого света…
Глен же, сидя в машине, думал о том, как хорошо смотрелся бы этот зоопарк – Кот и Медведь – в гробу.
Приехав домой, Глен снял трубку и набрал номер с визитной карточки, которую дал Альтшуллер. Ему ответил хорошо поставленный голос.
– Слушаю вас.
– Мне, пожалуйста, Николая Геннадиевича Слепцова.
– Я к вашим услугам.
– Мне дал ваш телефон Яков Моисеевич. Это Семен Глинский.
– Он говорил мне о вас. Хотелось бы встретиться.
– Когда, где?
– Сейчас подумаем…
Дом был стар и казался живым. В поскрипывании рассохшихся досок чудилось старческое кряхтенье, в шорохе сквозняков – едва слышное дыхание. Хозяйка дома тоже была стара. Она понимала, что дом, срубленный еще в начале века ее дедом, ненадолго переживет ее. Умирала и деревня. Она стояла посреди болот, вдали от шоссейных дорог, и поэтому не слишком интересовала горожан, которые в последнее время ринулись на сельские просторы.
В деревне оставались лишь четыре дома с древними старухами, существование которых поддерживали изредка наезжавшая автолавка да тракторист Колька, работающий в колхозе и привозивший оттуда периодически хлеб, масло, сахар, чай. Остальные дома уже умерли. Их почерневшие, покрытые мхом трухлявые скелеты тлели и рассыпались от дождей, ветра. Оконные проемы чернели пустыми глазницами черепов.
Ночь – тяжелое время для стариков, будь то люди или дома. Именно тогда понимаешь, что жизнь, казавшаяся в молодости бесконечной, пролетела как сон. Что настоящее уныло и полно боли. А будущее? Сколько его осталось, этого будущего?
Ночь выдалась тихой, тонкий серп луны висел на звездном небе, почти не давая света. Тетя Дуся не могла заснуть уже которую ночь и думала, что зажилась на этом свете. Она устала, но ей все-таки хотелось еще пожить. Ее не держала жизнь. Но пугала смерть. Что за ее порогом? Как рассудит господь? Как воздаст за добродетели и за грехи ее? А были и добродетели, и грехи, как и у всех людей.
Полусон-полубессонница, возникающие в сознании образы людей, которых она знала когда-то. Муж, не вернувшийся с Великой Отечественной. Сын Сева, оставшийся лежать где-то в горах Афганистана. Четверо сынов, поселившихся в разных городах, – она их почти не видела в последние годы.
Собачий лай, шум мотора, хлопанье дверей. Тетя Дуся давно балансировала на грани яви и сна и не всегда могла отличить одно от другого. Наконец она поняла, что стук распахиваемой двери, грубые мужские голоса – это наяву.
О большом мире, о том, что в нем творится, тетя Дуся имела самое общее представление. Знала, что на русскую землю пришла беда, слышала, что люди посходили с ума, стали злыми и творят страшные дела. Теперь этот безжалостный, стальной мир, похоже, ворвался и в ее мирок…
Луч фонаря высветил стол, покрытый потертой клеенкой, на которой стоял закопченный чугунок и лежала алюминиевая ложка. Ящики большого рассохшегося буфета были без ручек. Хозяйка дома съежилась на лежанке под засаленным лоскутным одеялом.
Их было четверо из того, другого мира – молодых, уверенных в себе, принесших в затхлую атмосферу избы запах кожаных курток, табака и бензина. Казалось, с их приходом изба наполнилась осязаемой, плотной, упругой энергией.
То были Глен, Гусявин, Брендюгин и Снайпер. Быстренько оглядевшись, Гусявин заявил, что пойдет сторожить на улицу, хотя повод был смехотворный – стоять на стреме в такой глуши… Просто ему не хотелось присутствовать при всем.
– Чего, кочерга, дверь не закрываешь? Не боишься? – крикнул в сторону лежанки Глен.
Хозяйка беспокойно зашевелилась, из-под одеяла выглядывало морщинистое лицо с мутными старушечьими глазами.
– Ха, таращится. Эта мумия еще живая.
– Да оставь ты ее в покое, – сказал Брендюгин.
