Обидно, конечно, но в общем-то невелика беда. Во всяком случае, раньше об этом мастер особо и не задумывался. Даже привыкать понемногу начал. Что поделаешь, возраст, усталость, нехватка сна. Неприятно, конечно, но удивляться нечему. Вот и теперь совершенно работать не может. Руки после пережитого волнения дрожат и перед глазами темно.
«Лучше уж завтра пораньше проснуться и все доделать», — решил художник, да и отправился спать.
Однако на следующий день произошли события совсем уж невероятные, которые забывчивостью и рассеянностью никак не объяснишь. И все недавние мелкие пропажи предстали совершенно в другом свете.
Утром Лукас, как и задумал, встал еще затемно. Быстро закончил проклятый план, который никак не давался накануне — теперь цифры наконец-то сошлись, размеры более или менее совпали. Правда, кое-где стены казались слишком толстыми, но Лукас посчитал, что это каменщики несколько раз ошиблись во время многочисленных перестроек. Главное — художник составил подробный перечень стен и сводов, которые надлежало покрыть росписью.
Лукас свернул план, очень аккуратно упаковал в большой заплечный мешок, несколько раз поправил завязки, чтобы рулон не помялся. Настоятельница не выносила неряшливости и могла часами читать нотации из-за любой мелочи.
Потом, увидев, что времени до окончания заутрени (в это время ему было велено приступать к работе) осталось немало, художник достал старинную книгу. В который раз засмотрелся на гравюру, где Гунгилла плачет над мертвым эльфом. Долго любовался искусной работой древнего художника. А мешок свой заплечный тем временем скинул, не глядя, и положил на лавку. Да так и оставил там лежать. Когда спохватился, что солнце стоит высоко и пора в монастырь, в спешке выбежал из дома, даже не обернувшись. То ли усталость сказалась, то ли тревога после разговора с сердитым стражником, но только ушел в тот день Лукас без мешка, а спохватился лишь перед самыми воротами обители. Ну и, делать нечего, пришлось возвращаться обратно.
Дома никого не было, что, впрочем, и неудивительно. Мона с утра пораньше собиралась отправиться на базар. Видно, ушла, пока он туда-сюда бегал.
Лукас влетел в избу, хотел схватить забытый мешок и поскорее возвращаться в монастырь, пока матушка Гана не заметила его отсутствие. Но, едва перешагнув порог, так и застыл на месте от изумления. Заплечный мешок по-прежнему лежал на лавке, да только пустой. А план исчез, как будто сквозь землю провалился.
Художник растерянно обвел глазами комнату. Все вроде бы оставалось на своих местах. Вот только фолиант лежал раскрытым на столе. И это тоже было чрезвычайно странно. Дело в том, что Лукас никогда не оставлял книги открытыми. И дочку с детства так приучил. А как же иначе? Пыль ведь садится, пергамент темнеет, буквы на солнце выцветают — не говоря уж о миниатюрах.
Так получилось при их кочевой жизни, что книжек возили с собой немного. Зато все, как на подбор, дорогие, старинные, с прекрасными иллюстрациями. И отношение к ним было самое что ни на есть почтительное. Мона еще малышкой это отлично усвоила и каждый раз аккуратно закрывала книгу, ни разу не забыла. Ну и Лукас, само собой, тоже.
Художник осторожно взял в руки фолиант. С каким-то суеверным страхом закрыл и поставил на полку. Потом стал методично обходить комнату за комнатой, проверяя, все ли на месте. Однако ничего необычного не обнаружил. И деньги были в полной сохранности. Но это ничуть не успокоило художника. Он продолжал обследовать дом, стараясь подметить любую, даже совсем незначительную перемену.
В комнате Моны Лукас увидел висящий на спинке стула новый ярко-красный платок. Видать, купила недавно на базаре и даже не похвасталась обновкой. А может, ждала, что он сам заметит? Художник вдруг подумал, что в последнее время очень мало разговаривал с дочерью. Какой-то чужой Мона стала с тех пор, как закончил писать ее портрет. Или это он сам изменился, в работу слишком ушел?
«Да, пожалуй, что дело тут в первую очередь во мне», — решил художник.
Однако долго думать об этом сейчас было некогда. Нужно срочно возвращаться в обитель, матушка Гана наверняка уже его ждет и страшно сердится. Но и без плана прийти никак нельзя.
Лукас стал бродить по дому, искать потерянный чертеж. Наконец, дошел до мастерской. Там, продолжая поиски, то и дело невольно любовался недавно написанными полотнами. Такие картины получились, просто загляденье! Но лучшая среди них, конечно, портрет дочери. Каждый день Лукас на него смотрит, глаз не может отвести. Даже сегодня утром, уж на что не по себе было, а все равно к мольберту подошел. Всего на минуту приподнял ткань, накрывавшую картину, и снова опустил. А на душе светлее сразу стало. Вот и сейчас хоть времени в обрез, а все равно так и подмывает взглянуть на портрет. Хотя лучше бы, конечно, до вечера обождать. Сейчас других забот невпроворот, не знаешь, за что и схватиться.
