После инсульта восьмидесятипятилетняя Долорс вынуждена поселиться у младшей дочери. Говорить она больше не может, но почему-то домочадцы дружно решили, что бабушка вместе с речью потеряла и слух, а заодно и способность здраво рассуждать. Что совершенно не соответствует действительности — Долорс прекрасно слышит все, о чем говорит между собой молодежь, привыкшая не обращать на ее присутствие никакого внимания, и узнает немало чужих секретов. Беда в том, что она не может вмешаться в конфликты, раздирающие изнутри внешне благополучную семью, не может помочь советом тем, кого любит. Но кое на что Долорс еще способна, и она принимается вязать свитер для внучки. Спинка, перед, рукава… Снует в руках крючок, в памяти всплывают картины прошлого, а рядом бурлит жизнь нового поколения с его ошибками и проблемами, мечтами и разочарованиями, изменами и любовью.
Всем женщинам прошлого и настоящего, которые жили не как сонные мухи.
Особенно — маме и бабушке Жулии.
— Проходи, проходи! Родителей нет.
Многозначительные смешки.
— Дома только бабушка, она ничего не соображает. Проходи, говорю тебе!
Стук входной двери. Шаги — теперь уже по паркету. Это половицы скрипят, они всегда скрипят. А вот хлопнула другая дверь — очевидно, в комнате у внучки. Ох, внучка, внучка! Старуха вздохнула и вернулась мыслями к свитеру, который задумала ей связать. Это будет сюрприз. Она попросит Леонор, чтобы та купила шерсти, и примется за работу. Уже давно она наблюдает за внучкой и видит, что та носит только майки, которые не доходят ей и до пупка, — это мода такая, демонстрировать пупок, и Сандра от нее не отстает. Еще она ходит с голыми плечами, потому что теперь, как видно, модно и плечи оголять. Вообще-то уже холодно — зима все-таки, и Леонор устала ругаться с дочерью по этому поводу, только слова отскакивают от той как от стенки горох. Сандре шестнадцать, а девочки в этом возрасте такие упрямые, словно внутри у них железный прут, который ни за что не согнуть. Чем больше ругается мать, тем больше та оголяется. Конечно, Леонор никогда не умела настоять на своем, но теперь, похоже, вовсе опустила руки и ведет себя так, будто ослепла или оглохла, словом, не видит и не слышит ничего вокруг, на лице — вечная гримаса усталости. Старуха рада бы сказать ей: расслабься, дочка! взгляни на мир по-другому! — но, ясное дело, сказать ничего не может. Так что приходится молча смотреть, как дочь медленно вянет, хотя до старости ей еще далеко, — боже мой, ей всего-то пятьдесят лет! — теперь в пятьдесят женщины еще молоды. Когда ей самой было столько, женщины в таком возрасте считались пожилыми. Тогда все смотрели на нее так, будто она уже свое отжила, будто бурлящая вокруг жизнь ее больше не касается и ей остается только наблюдать за ней со стороны. Неприятно, когда тебя так воспринимают. И теперь, когда Леонор маячит перед ней с кислым лицом, ей хочется сказать: пройдет время, и тебе самой покажется смешным, что ты так мучилась из-за каких-то пустяков, сущей ерунды, ведь все твои страдания — сплошная, как теперь говорят, виртуальность. Вот именно, виртуальность.
