– Водки бахну сразу сотку… подожди. – Кравчук налил водки в стакан до краев и сразу же в несколько глотков его осушил. – Вот черт, даже не почувствовал. Что ты наделал, ублюдок, а? Я столько работал над этим. Юрий Николаевич мой… можно сказать отец солдатам… Я его… И Каму… мы же с тобой, считай, вместе схему добили. Ну, погорячился я с Кротовым, там еще со всем этим… ну, бывает, работа такая. Что молчишь, полковник? Я даже не решаюсь спросить тебя. Чего ты, вообще, хочешь? Ты… ты же нужен нам был… нет, почему был, ты все еще нужен. Давай, ты Каму оставишь мне. Главу округа мы другого подберем. А тебя в команду возьмем. Ты, там, не только с псами нам поможешь, но и… Иван Владимирович, – спокойно проговорил Кравчук, наливая себе второй стакан. – Есть время подумать, поверь. Всегда есть время подумать, одуматься, пересмотреть свои взгляды на жизнь, на все в этой жизни. А, Иван Владимирович? – Кравчук опрокинул стакан.
– Анатолий Борисович, ну что вы надрываетесь, мне право обидно за самого себя, ей богу. – Шоцкий рассмеялся. – Неужели вы серьезно думаете, что я вам верю. Кроме того, что вы намеревались меня использовать в каких-то своих целях, я не слышал от вас ничего другого. Вы думали, что так легко меня захомутали? Или я чего-то не знаю? А, Анатолий Борисович?
– Каюсь, Иван Владимирович, был чересчур самоуверен. Ну, простите, работы много. Пашу на два фронта.
– Степан Алексеевич ваш второй фронт?
– Да, да, да! – изображая каприз, прокричал Кравчук и налил себе третий стакан, тут же отпив половину. – Но, клянусь, в том, что вы провели пару суток в камере, я не виноват. Я после узнал.
– Не пойму, что вы мечетесь сейчас? – серьезно спросил Шоцкий.
– Элементарно, Иван Владимирович! Человек – существо постоянно меняющееся, я уже говорил только. В мире столько неизведанного, а вы тут с вашей… даже не знаю, что это. Господи, боже, что это, а? Честь? – Кравчук расхохотался. – Вы же это несерьезно! Мы с вами взрослые люди! Верю, не верю, захомутали, не захомутали, использовали не… да к чему вам все эти высокопарные словеса?
– Какая связь?
– Так, подождите, Иван Владимирович. Вы зачем мне кино показываете? Вы меня шантажируете? Оставите его в живых – я забуду про Кротова и ваших беглецов. Обо всем забуду. По рукам? Вот та версия, что нарисована для вашего московского руководства, вот она и будет. Будет только она, она одна и больше ничего! А дальше мы начнем с вами работать над чем? Правильно! Мы займемся «Черными псами»! А, Иван Владимирович, шантажируете, цену бьете?
Шоцкий молчал, улыбаясь, глядя в экран на Кравчука.
– Ну, скажите же хоть что-нибудь, Шоцкий! Мать вашу! Плевать вам на карьеру, я понял, он понял, ты понял, все понял и давно понял… но, успокойтесь вы! Задели ваше офицерское достоинство? Да бог с ней! С ним, черт побери! Это все так мелко! Вы боитесь за вашу дочь? Ну, да, да… Я видел ваш взгляд, и понял, что боитесь.
– Пока я жив, моя дочь в опасности, – незаметно прошептал Иван Владимирович.
– Это работа, – продолжал Кравчук, – мы, я должен использовать все рычаги воздействия на человека, на людей. Все люди так поступают вне зависимости от рода деятельности. Разница лишь в амплитуде. Да, вы наш, пока дочь… ну, вы поняли, а ваша дочь, ну, пока… вы…ну, вы меня поняли. Что мы, как дети малые! Что мы? И, вы видите, я ничего не скрываю! Все начистоту! Не молчите! Что вам надо? Вы меня утомляете, черт! Черт, Шоцкий!
Шоцкий молчал, кидая взгляд на часы.
– Что вы все смотрите на время? Беспокоитесь за меня? Да, у меня поздно! Иван Владимирович, ну, давайте дружить? Вы же, вы же человек системы, вы не сможете без нее жить, без устава, приказов… всей это хрени. Как и я! Нас потереть и мы вскакиваем по стойке смирно, ну, прямо, как Хоттаб… как там его, как раб лампы!
У Шоцкого екнуло внутри.
– Ну, разве не так? Мы все в зависимости у всех и у всех под контролем, под жесточайшим контролем! Мы, мы, мы! Я, ты, он, она, вместе целая тюрьма! Весь мир, поймите же вы, Иван Владимирович! И в этом мире так приятно самому крутить схемы и контролировать клочки жизни, клочки этой массы человечков. Пусть мной управляют и я сам зависим, но подо мной моя вотчина рабов… тьфу ты господи! Но, увольте, полковник, это так приятно! До оргазма, мать его! Мать его! А, полковник?
– Я слушаю вас, Анатолий Борисович, слушаю.
– Так, что вы творите? Вы так и не сказали. Это шантаж?
– Нет.
