— Ладно, — произнесла Блум. — Я расскажу, что я вижу. Я вижу человека, который внезапно разбогател в девяностые и построил виллу в духе нуворишей, вероятнее всего, в тех местах, где он сам вырос, уехать далеко от родной деревни он не решился. Когда-то у него была семейная жизнь, но дети повзрослели, а вместе с ними испарилась и жена, решившаяся наконец на более достойное существование. Мужчина, растерявший все свое богатство, остался один, начал пить. Вопрос лишь в том, в какой момент возникла угроза.
— Значит, вы частный детектив? И почему я должен отвечать на ваши вопросы?
— Вы работали в государственной организации, — продолжала Блум. — В конце восьмидесятых возглавили интернат для людей со сниженными интеллектуальными возможностями под названием «Винтербу» в Ханинге. Когда интернат закрыли в самом конце девяностых, вы уже там не работали, я правильно понимаю? И начали карьеру в сфере частной медицины?
Впервые с той секунды, когда Блум усадила его в кресло, Эдборг поднял глаза. Тщательно подбирая слова, он произнес:
— Закон о семейной медицине. Его как раз тогда приняли. В начале девяностых. Нас воспитывали с мыслью, что медицинская помощь и уход должны быть одинаково доступны всем гражданам, независимо от толщины кошелька. И теперь таких, как я, застали врасплох. И меня в том числе. И то, чем я руководил, то, что всегда стояло на низшей ступени социальной лестницы, вдруг стало коммерчески выгодным делом. Я неплохо справлялся с дуриками, отсюда и блестящая идея начать свой бизнес.
— Но для этого нужен стартовый капитал, — заметила Блум.
— Капитал я насобирал.
— И теперь живете в страхе из-за этого капитала.
Юханнес Эдборг вытаращил глаза. Мигнул. Воцарилось молчание. Казалось, он просто
Блум откинулась в изъеденном молью кресле и заговорила:
— Первого декабря 1991 года Украина была признана независимым государством. Через четыре месяца туда отправились пациенты интерната «Винтербу» в сопровождении персонала — выдающееся путешествие для муниципального учреждения, где содержатся умственно отсталые. Как минимум двое из пациентов вернулись из Украины с юными украинскими женами. Вскоре после этого у вас уже был капитал, достаточный, чтобы открыть частное лечебное заведение, на самой заре приватизации медицинской сферы.
Эдборг продолжал молча пялиться на нее.
— Все-таки интересно, что это совпало с падением железного занавеса, появлением олигархов и интернационализацией русской мафии — с полным набором из эгоизма, власти, денег и насилия, присущих русской «демократии». Мне действительно очень интересно, с исторической точки зрения, как все было, когда первая волна похищенных женщин хлынула в Швецию с востока. Кому пришла в голову идея, что можно одновременно отмывать деньги и экспортировать рабынь в виде проституток.
Теперь Эдборг сидел прямо, но по-прежнему молчал.
Блум продолжила:
— Когда и как с вами связались, Юханнес?
Блум видела, как судорожно двигаются глазные яблоки за опущенными веками Эдборга. Она ждала результата.
— Думаю, вы понимаете, что я не могу об этом говорить, — произнес наконец Эдборг.
— Прошла уже четверть века, — заметила Блум.
— Это пожизненный приговор, — пожал плечами Эдборг. — Если они в кого-то вцепились, то уже никогда не отпустят. Давление будет только нарастать.
— Вы должны рассказать еще что-нибудь, Юханнес. Похищена женщина.
— Неужели, — хмыкнул Эдборг.
— Если пропить мозг, становишься равнодушным и вялым, а никак не циничным.
— Я продал предприятие этой чертовой русской мафии. А теперь они вдруг стали белыми и пушистыми, все в рамках закона. Чертов Ньорд. Так скажите мне: разве я не был циником с самого начала.
— Ньорд?
— Я больше ни слова не скажу. Просто вырвалось.
— Самое странное, я вовсе не думаю, что вы были циником изначально. Но вас погубило то, что всегда ломает человека. Вас одолела алчность, Юханнес. Greed does NOT work[10].
— Whatever[11], — сказал Эдборг. — Значит, кого-то похитили?
— Ну, обстоятельства таковы…
— Я понимаю, почему вы колеблетесь, — перебил ее Эдборг. — Если бы они появились и спросили меня, я бы тут же рассказал о вас и обо всем, что вы мне поведали. Выбора-то нет.
— А что, они время от времени появляются? — спросила Блум.
— За последние двадцать пять лет такого не случалось.
— Но при этом круглосуточный страх?
— Да, — согласился Эдборг. — Мне надо выпить.
Блум взглянула на свою дрожащую руку. Сжала кулак.
— Вы должны дать мне хоть
Эдборг поднял на нее красные воспаленные глаза и произнес:
— Степанка.
— Что это? — спросила Блум.
— Так его звали, — ответил Эдборг. — Мое контактное лицо. В последствии он стал большим человеком.
— Большим?
Взгляд Эдборга устремился к мойке на грязной открытой кухне. Там стояла старая пожелтевшая канистра.
— Он стал боссом. А теперь дай мне выпить.
