– Я даже своих дедушку с бабушкой не знаю, – продолжал Джоуи. – У матери с ними странные отношения. За все мое детство они один раз к нам приезжали – примерно на сорок восемь часов. Все это время мама дико нервничала. Потом мы их один раз навестили, когда были в Нью-Йорке, и все снова было плохо. Они присылают мне открытки на день рождения с опозданием на три недели, и мать буквально
Джонатан задумчиво нахмурился.
– А где в Нью-Йорке она жила?
– Не знаю. Где-то в пригороде. Моя бабушка занимается политикой, в законодательном собрании штата или как-то так. Она очень милая и элегантная еврейская леди, но мама не может находиться с ней в одном помещении.
– Ну-ка, ну-ка. – Джонатан сел в постели. – Твоя мать еврейка?
– Теоретически да.
– Чувак, да ты еврей! Я и не знал!
– Ну, на четверть, – сказал Джоуи. – Сильно разбавленную.
– Ты бы мог прямо сейчас эмигрировать в Израиль, без всяких вопросов.
– Всю жизнь мечтал.
– Это я так. Заряжал бы там пистолет, управлял реактивным истребителем и встречался бы со стопроцентной саброй.
Чтобы проиллюстрировать свою мысль, Джонатан открыл лэптоп и перешел на сайт с фотографиями бронзовых израильских богинь со скрещенными патронташами на обнаженных грудях размера D.
– Не в моем духе, – сказал Джоуи.
– Да и не в моем, – сказал Джонатан не вполне искренне. – Ну, тебе могло и понравиться.
– Да и потом, разве там нет проблем с нелегальными поселениями и бесправными палестинцами?
– Проблема в том, что это крохотный островок демократии и прозападного правительства – в окружении мусульманских фанатиков и враждебных диктаторов.
– Это значит только, что место для острова выбрано неправильно, – сказал Джоуи. – Если бы евреи не отправились на Ближний Восток, а нам не пришлось бы их поддерживать, может, арабские страны так не враждовали бы с нами.
– Чувак, ты вообще слышал о Холокосте?
– Слышал. Но почему они не отправились в Нью-Йорк? Мы бы их пустили. Они бы могли понастроить здесь синагог и все такое, а у нас были бы нормальные отношения с арабами.
– Но Холокост случился в Европе, которая считалась цивилизованной. Когда теряешь половину населения в геноциде, перестаешь доверять свою зазщиту кому-либо, кроме себя.
Джоуи с неудовольствием понял, что выражает скорее родительское мнение, чем свое собственное, а потому проиграет в споре, победа в котором ничего для него не значила.
– Хорошо, но почему это нас касается? – тем не менее продолжил он.
– Потому что мы должны поддерживать демократию и свободные рынки по всему миру. В чем проблема Саудовской Аравии? Слишком много озлобленных людей без всяких экономических перспектив. Поэтому бен Ладен там и популярен. Я согласен с тобой насчет палестинцев. Это просто гигантский гребаный питомник террористов. Поэтому мы и должны принести свободу во все арабские страны. Но начинать с предательства единственной работающей демократиии в целом регионе – не лучшая идея.
Джоуи ценил Джонатана не только за его крутость, но и за то, что ему удавалось сохранять этот статус, не притворяясь тупым. Он всем своим видом доказывал, что быть умным – это круто.
– Кстати, я еще приглашен на День благодарения? – спросил Джоуи, чтобы сменить тему.
– Приглашен? Чувак, да теперь ты дважды приглашен. Родители не из тех евреев, что сами себя ненавидят, они тащатся от еврейства. Тебя с оркестром будут встречать.
На следующий день, оставшись в их комнате в одиночестве и нервничая из-за того, что так и не позвонил Конни, Джоуи открыл лэптоп Джонатана и принялся искать фотографии его сестры, Дженны. Он решил, что просмотр семейных фотографий, которые ему уже показывали, не считается рытьем в чужих вещах. Радость, с которой Джонатан встретил сообщение о его еврействе, казалась обещанием равно теплого приема со стороны Дженны, и Джоуи скопировал на свой компьютер две самые соблазнительные фотографии, изменив расширения файлов, чтобы их не мог найти никто, кроме него. Перед тем как позвонить Конни, стоило вообразить какую-нибудь достойную ей альтернативу.
Женский состав колледжа пока что не удовлетворял его. По сравнению с Конни все симпатичные девушки в Вирджинии словно заранее подозревали его в неблаговидных намерениях и были покрыты плотной броней. Даже самые хорошенькие слишком много красились, слишком строго одевались и на матч “Кавалеров” разряжались так, как будто шли на дерби в Кентукки. Правда, некоторые второстортные девушки на вечеринках напивались и начинали намекать, что не прочь повидаться с ним наедине. Но почему-то – потому ли, что от алкоголя девушки тупели, или потому, что он ненавидел перекрикивать музыку или просто был рохлей, – у него сразу же сформировалось предубеждение против этих вечеринок и этих девушек, и он предпочел тусоваться с парнями.
