Он говорил о “новой клевете”, циркулирующей в арабском мире, – 11 сентября в башнях-близнецах якобы не было евреев – и о необходимости в это тревожное время противопоставлять злобную ложь благодатной полуправде. Он говорил о Платоне так, как будто лично получил просветление, припав к его афинским стопам. Он называл членов президентского кабинета по именам, объясняя, как “мы полагались” на президента, который должен был использовать этот уникальный исторический момент, чтобы разрубить геополитический узел и радикально расширить сферу свободы. В нормальное время, говорил он, большая часть американского общества была разрозненной и невежественной, но теперь у “нас” появилась уникальная возможность – первая с конца холодной войны – принять “философа” (какого именно философа, Джоуи то ли не понял, то ли не расслышал), который объединит страну единой миссией, чью праведность и необходимость доказала его философия.
– Нам надо гибко подходить к фактам, – с улыбкой сказал он дядюшке, который слегка заспорил с ним о ядерных возможностях Ирака. – Современные СМИ представляют собой расплывчатые тени на стене, и философу придется быть готовым управлять этими тенями ради высшей правды.
Между мгновенным желанием поразить Дженну и его обрамлением в слова прошло лишь одно ужасающее мгновение свободного полета.
– Но откуда вы знаете, что это и есть правда? – спросил Джоуи. Все головы повернулись к нему, и его сердце застучало.
– Никогда нельзя знать наверняка, – сказал отец Дженны, улыбаясь. – Вы правы. Но когда мы понимаем, что наше понимание мира, основанное на том, к чему лучшие умы десятилетиями приходили опытным путем, абсолютно совпадает с индуктивным принципом всеобщей свободы, – это хороший знак, что мы мыслим в правильном направлении.
Джоуи энергично кивнул, чтобы выразить свое полное согласие, но неожиданно для себя заявил:
– Но ведь, как только мы начнем лгать по поводу Ирака, мы будем ничуть не лучше арабов, которые лгут насчет евреев и 11 сентября?
– Вы очень умный юноша, не так ли? – спросил отец Дженны, совершенно не смущаясь.
Джоуи не понял, было ли это сказано с иронией.
– Джонатан говорит, что вы очень хорошо учитесь, – нежно продолжал глава семьи. – Вам наверняка приходилось досадовать на людей, которые не так умны, как вы. Людей, которые не только не могут, но и не хотят понять некоторые вещи, логика которых для вас очевидна. Людей, которым безразлично, что их собственная логика хромает. Вам знакома такая досада?
– Но ведь все дело в том, что они свободны, – сказал Джоуи. – Для этого и нужна свобода – чтобы все могли думать что хотят. Хотя это и правда иногда бесит.
Все засмеялись.
– Это правда, – сказал отец Дженны. – Свобода действительно иногда бесит. И именно поэтому мы обязаны воспользоваться возможностью, которая представилась нам этой осенью. Заставить нацию свободных людей избавиться от неверной логики и приобрести правильную, что бы для этого ни потребовалось.
Не в силах более находиться в центре внимания, Джоуи еще более энергично кивнул:
– Вы правы. Конечно, вы правы.
Отец Дженны продолжил излагать факты и мнения, но Джоуи уже ничего не слышал. Он весь трепетал от восторга: он говорил, и Дженна его слышала. Утерянное осенью чувство владения игрой возвращалось к нему. Когда Джонатан встал из-за стола, он неловко поднялся и пошел за ним в кухню, где они наполнили недопитым вином два больших стакана.
– Чувак, красное и белое не смешивают, – заметил Джоуи.
– Это розовое, тупица, – ответил Джонатан. – С каких пор ты заделался энофилом?
Они отнесли переполненные стаканы в подвал и выпили вино, играя в аэрохоккей. Джоуи по-прежнему пребывал в эйфории и не опьянел, что пригодилось, когда к ним спустился отец Джонатана.
– Как насчет партии в ковбойский бильярд? – спросил он, потирая руки. – Джонатан ведь уже научил тебя нашей домашней игре?
– Да, и у меня ничего не получается, – ответил Джоуи.
– Это королева всех видов бильярда, в ней сочетаются все их лучшие качества, – заявил старик, расставляя по местам первый, третий и пятый шары. Джонатана, казалось, вводило в ступор присутствие отца, что удивляло Джоуи – он-то думал, что только его родители могут вводить окружающих в ступор.
– У нас есть дополнительное домашнее правило, которое я сегодня применю к себе, – сказал глава семьи. – Джонатан? Что скажешь? Мы его придумали, чтобы крутые игроки не могли спрятаться за пятеркой и нагнать счет. Вы-то можете так делать, пока попадаете по битку, а мне надо будет отыгрываться или загонять другой шар в лузу каждый раз, как я загоню пятерку.
Джонатан закатил глаза:
– Звучит отлично, пап.
