Ей не удалось распознать его интонацию, и, боясь, что он сердится, она изо всех сил старалась не смеяться. Усевшись на журнальный столик, Ричард яростно курил.
— Этого больше не будет, — сказал он.
У нее вновь вырвался смешок.
— Может, еще пару раз, а потом уж точно больше не будет.
— И к чему это приведет?
— К удовлетворению желания, и все.
— По моему опыту, все не так просто.
— Видимо, мне следует положиться на твой опыт. Своего-то у меня нет.
— Либо мы это немедленно прекращаем, либо ты уходишь от Уолтера. Поскольку второе невозможно, мы все это прекращаем.
— Или же мы можем продолжать в том же духе, а я ему ничего не скажу.
— Я так не хочу. А ты?
— Больше всего на свете он любит тебя и меня.
— И Джессику.
— Меня утешает, что она всю жизнь будет ненавидеть меня и поддерживать его, — сказала Патти. — Всегда будет на его стороне.
— Ему не это нужно. И я не собираюсь так поступать.
При мысли о Джессике Патти вновь рассмеялась. Она была очень хорошей, болезненно серьезной и чрезмерно здравомыслящей девочкой, которую возмущали беспомощность матери и жестокость брата, но это возмущение вызывало только смех. Патти очень нравилась Джессика, и она отчаянно боялась утратить ее доброе мнение о себе. Но добродетельное негодование дочери страшно ее веселило. Это отчасти помогало им находить общий язык, к тому же Джессика была слишком поглощена своей серьезностью, чтобы обижаться.
— Слушай, а ты не гей? — спросила она Ричарда.
— Уместный вопрос.
— Не знаю. Иногда бабники словно пытаются что-то доказать себе. Что-то опровергнуть. И мне кажется, что счастье Уолтера тебе важнее моего.
— Уж поверь мне. Целоваться с ним мне не хочется.
— Да нет, я понимаю. Но все-таки. Ты ведь наверняка вскоре устал бы от меня. Мне будет сорок пять, ты посмотришь на меня голую и спросишь себя: а нужно ли мне это? Вряд ли! А от Уолтера ты никогда не устанешь, потому что тебе даже целоваться с ним не хочется. Вы просто можете всегда быть вместе.
— Это уже Лоуренс какой-то, — нетерпеливо сказал Ричард.
— Очередной автор, которого мне надо прочесть.
— Или не надо.
Она потерла свои усталые глаза, изможденный рот. Как бы то ни было, она была счастлива, что все так вышло.
— У тебя просто золотые руки, — сказал она, вновь начиная хихикать.
Ричард вновь зашагал по комнате.
— Попробуй не смеяться, а? Постарайся.
— Ричард, это наше время. У нас есть пара дней, и мы либо используем их, либо нет. Они все равно вскоре кончатся.
— Я ошибся, — сказал он. — Я не подумал. Мне надо было уехать вчера утром.
— Да, я была бы почти рада, если бы так и сделал. Но часть меня — очень важная часть — была бы опечалена.
— Ты мне нравишься, — сказал он. — И мне хорошо с тобой. И я счастлив, что Уолтер с тобой, — ты именно такой человек. Я думал, что могу задержаться на пару дней. Но это была ошибка.
— Добро пожаловать в мой мир. Мир ошибок.
— Я же не знал, что ты ходишь во сне.
Она расхохоталась:
— Отличная была идея, а?
— Господи, да заткнись ты. Бесит.
— А мне плевать. Что ты мне сделаешь? Взбесишься еще больше и уйдешь.
Он взглянул на нее, улыбнулся — и комнату осветило солнце (в переносном смысле). Он все-таки был очень хорош собой.
— Ты мне действительно нравишься, — сказал он. — Очень. И всегда нравилась.
— Взаимно.
— Я хотел, чтобы ты была счастлива. Понимаешь? Я думал, что ты достойна Уолтера.
— И потому ты ушел той ночью в Чикаго.
— В Нью-Йорке ничего не вышло бы. Все бы плохо кончилось.
— Ну, если ты так считаешь.
— Да, я так считаю.
Патти кивнула.
— Так ты хотел переспать со мной тогда.
— Да. Очень. Но не просто переспать. Говорить с тобой. Слушать тебя. Вот в чем разница.
— Хм, приятно слышать. Вычеркну это из своего списка переживаний двадцатилетней давности.
Ричард зажег очередную сигарету, и они посидели в молчании, разделяемые дешевым старым восточным ковром Дороти. Деревья вздыхали — это напоминала о себе осень, никогда не покидающая северной Миннесоты.
— Тяжело, — сказала Патти наконец.
— Да.
— Тяжелее, чем я думала.
— Да.
— Лучше бы я не ходила во сне.
— Да.
Она заплакала, думая о Уолтере. За эти годы они так редко разлучались, что у нее ни разу не было шанса соскучиться по нему и вновь оценить его — так, как она скучала по нему и ценила его теперь. Так началось ужасное смятение сердца, от которого автор страдает до сих пор. Суть проблемы была ясна уже тогда, на Безымянном озере, в застывшем пасмурном свете. Она влюбилась в единственного человека на земле, который любил и берег Уолтера так же, как она сама; любой другой попытался бы настроить ее против него. Еще тяжелее было думать об ответственности, которую она ощущала за Ричарда: Уолтер был всем в его жизни, и его преданность Уолтеру была одной из немногих вещей помимо музыки, которые делали его человеком. И все это она поставила под угрозу, ослепленная сном и эгоизмом. Она воспользовалась Ричардом — сложным и уязвимым человеком, который тем не менее пытался навести хоть какой-то порядок в своей жизни. И она плакала о Ричарде, но даже больше о Уолтере и о себе, несчастной и запутавшейся.
— Плакать полезно, — сказал Ричард. — Хотя я не пробовал.
