— Я очень рада. Я так волновалась за тебя, — она слегка покашливает, чтобы унять трепет, который замечают все в комнате.
В такие моменты мне стыдно думать, что они лгут мне о прошлом. О несчастном случае, который произошел, когда мне было пять. Мне так повезло, что они у меня есть. Может быть, пришло время забыть прошлое и смотреть вперед, только в будущее.
— Мне очень жаль, мам. Я знаю, что вы с папой просто пытаетесь мне помочь, — голова у меня опускается. — Должно быть, я вас сильно разочаровываю.
Мама отвечает строго и твердо, поставив чашку на стол:
— Я больше никогда не хочу слышать от тебя такие слова. С того дня, как ты вошла в нашу жизнь, ты стала нашей величайшей радостью.
— Правда, он отличный врач? — говорит папа с некоторой гордостью за таланты доктора Уилсона.
— С ним легко общаться, это правда, — соглашаюсь я.
— У него была частная практика в Калифорнии в 90-х годах.
Мой отец, очевидно, полагает, что практика на западном побережье Америки доказывает, какой он офигенный психиатр.
— Как думаешь, тебе помогает? — мамин голос полон такой надежды, что его больно слышать.
Я решаю сказать то, что мне будет трудно произнести, а им — услышать:
— Мы говорили о том, пыталась я покончить с собой или нет.
Ну вот. Все вскрылось. Источник неприятного запаха наконец-то найден.
Папа выглядит так, словно я ему врезала, а у мамы, бедной мамы, такой цвет лица, как будто ее сейчас стошнит.
Папа быстро приходит в себя и говорит голосом бывшего врача:
— И что, пыталась?
Я честна с родителями в первый раз в жизни:
— Я не знаю. У меня был стресс, жизнь бежала так быстро, что мне было трудно поспевать за ней. Я хотела, чтобы все — просто все — замедлилось, остановилось, но этого не происходило. Вернулись кошмарные сны и лунатизм. Я приходила на работу как зомби из «Ходячих мертвецов», — тут я устремляю на них взгляд, умоляющий о понимании. — Я хотела, чтобы это прекратилось. Прекратилось.
Мама, должно быть, чувствует, что я чуть не плачу, поэтому с любовью обнимает меня. Я вцепляюсь в нее мертвой хваткой. Вдыхаю исходящие от нее комфорт и безопасность, которых так долго не хватало в моей жизни.
— Мы любим тебя, дорогая, — шепчет она мне в волосы. — Никогда не забывай об этом. Мы любим тебя.
Папа тихо добавляет:
— Ты могла прийти к нам в любое время. Мы всегда рядом.
Я мягко высвобождаюсь из маминых рук, чтобы увидеть его лицо. На нем отпечатались все тяготы и трудности, которые он был вынужден пережить. Я встаю и иду к нему. Сажусь рядом с ним и прислоняю голову к его плечу. Он прижимает меня к себе.
— Помнишь тот раз, когда мы приехали в Лондон, тебе тогда было десять?
Я киваю головой ему в плечо.
— Мы решили поехать в универмаг «Харродс». Ты все время говорила, что тебе скучно, что ты не хочешь смотреть на одежду и панталоны старушек.
— Эдвард! — вмешивается пораженная мама.
В комнате звенит наш смех. Боже, как хорошо снова получать удовольствие от общения в нашем тесном кругу из трех человек, оттого, что мы семья. Если бы время могло остановиться, я бы хотела, чтобы это произошло именно в такой момент. Я посередине, мама и папа по обе стороны от меня. И мы улыбаемся со смешинками в глазах, наслаждаемся данной нам жизнью.
— Потом ты заблудилась, — продолжает папа, — мы оба с ума сходили. И тут объявляют, что родителей Лизы Кендал просят подойти к стойке информации.
Чего я им никогда не говорила, так это того, что меня нашли в отделе красоты, пока я рассматривала средства для макияжа. Одна из консультанток заметила, как я пробегаю пальцами по тестерам пудры для лица, а затем размазываю каждый оттенок по руке. Я так и не забыла наш разговор.
— Где твои мама и папа, красавица? — спросила она, присев, чтобы ее лицо оказалось на уровне моего. Я рот раскрыла от удивления: оно было самым совершенным, что я видела в своей недолгой жизни.
Я проигнорировала ее вопрос и указала на пудру:
— Я пытаюсь выбрать подходящий для себя цвет.
Ослепительная улыбка, которой она меня одарила, была такой же идеальной, как и все остальное на ее лице.
— Зачем тебе накладывать пудру на свою великолепную кожу?
— Из-за этого. Я хочу их прикрыть.
Я закатала рукав летнего платья и показала ей свои шрамы. Я ждала неизбежного «о, бедняжка» или «лицо со шрамом», как некоторые девочки в школе дразнили меня. Но эта богиня не произнесла ничего подобного. Она удержалась даже от прерывистого вздоха.
Улыбка на ее лице стала только шире.
— Дорогая, такая красота лежит на поверхности. А настоящая красота — внутри. И вот здесь, — она взяла мою маленькую ручку и положила ее мне на сердце.
