Со временем она или пообвыкла, присмотрелась к диковинным экспонатам, или наоборот, перестала вовсе их замечать, так или иначе ее бунтующая простота смирилась, и, пока в галерее не появлялась новая работа, Надежда была спокойна. Ни надувной рубль, ни пропущенный через шредер пластмассовый прямоугольник, грубо изображающий паспорт горе-художника, ни целующиеся искалеченные манекены – ничего уже не рождало в ней той бури несогласия, какая была прежде. Да и вообще, будет несправедливым сказать, что все представленное в музее вызывало в ней это праведное возмущение неискушенного в современном искусстве простачка. Некоторые экспонаты она даже почти полюбила, хоть и не совсем признавалась себе в этом, но, как правило, ее избранники редко привлекали такое внимание общественности, как фаянсовый гигант с оригинальным названием «Стул».
Завершив свой обход, она выключает несколько рубильников, располагающихся в подконтрольной ей зоне буйства культуры, и юркает в небольшую служебную подсобку, где хранители высокого оставляют свои пуховые куртки и пьют дешевый безыскусный чай. Там, возле небольшого зеркала, уже несколько минут сопит, высматривая изъяны на своей безупречной коже, еще один отчаянный блюститель прекрасного, тонконогий и превосходно причесанный тридцатилетний молодой человек.
– Сегодня привезли нового Содомского, – говорит он, не отрываясь от своего изысканного лица.
– Это то, что толстушка-воительница? – Надежда берет из вазочки курабье и, сунув его в рот, тут же берет следующее.
– Корпулентная женщина, – отвечает юноша и неодобрительно смотрит на исчезающие в Надежде печенья, – ты же их даже не прожевываешь?
– Не хочу ломать форму, – неразборчиво отвечает она, разглядывая пятиконечные звезды печенья, – новый Содомский, надо же… Тут от старого не продохнуть.
Юноша, наконец, заканчивает свой скрупулезный осмотр, ныряет в безразмерное пальто и наматывает на тонкую шейку бесконечный шарф. Надежда, издевательски смотря на потеющего красавца, не спеша уничтожает еще парочку курабье и, с трудом пережевывая набравшийся во рту сладкий комок, нарочито медленно переобувается, натягивает толстый свитер, пуховую куртку, берет еще печенье, надевает дурацкую, нелепо связанную зеленую шапку, затягивает в петлю выцветший, жутковатый платок.
– Закончила? – со вздохом спрашивает взмокший мученик.
– Почти, – она сует в рот последнее печенье и, довольная собой, вызывающе смотрит на хрупкого тридцатилетнего юношу.
Потом они вместе выходят из галереи. Надежда, быстро перебирая ногами, едва поспевает за широко шагающим молодым человеком, он рассказывает ей какую-то чепуху о жизни музейных работников, которых она, конечно, в гробу видала, долго рассуждает о выдающемся дизайне новых кроссовок и еще какой-то чепухе. Она, удовлетворенная издевательством с поеданием печенья, терпеливо слушает его, она его любит, несмотря на все глупости, которыми забита его блистательно подстриженная головка.
– Содомский – гений, ты издеваешься, потому что он поглощает. Сегодня, когда привезли «Свободную», я сказал ему, что его работы разрывают мне сердце, и он так на меня посмотрел… – он вдруг замолкает.
Надежда глядит на него снисходительно нежно, хочет по-простецки срифмовать его имя, но осекается, глядя на страдающую тонкую фигуру в облаке бесформенной одежды.
– Эдик… тебя ведь совсем сожрало твое пальто, – только и получается у нее сказать, но Эдик не отвечает, – а у меня сегодня прикладывались.
– А? – рассеянно спрашивает он, утонувший в своих лирических фантазиях.
– Прям вот этот палец Мадонне поцеловала раба божья, – она для наглядности показывает Эдику свой.
– Смешно.
– Страшно! – Она еще немного ждет, но ее меланхоличного собеседника на глазах засасывает все глубже в бездну возвышенных чувств. – Слушай, а как ты думаешь, если на Площади Революции в центре зала повесить здоровенную колбасу, это будет выдающийся объект? Или колбаса-цеппелин, эдакий микояновский ковчег, куда забрались все твари по паре и полетели осваивать новые земли рыхлых животов? Или колбаса – баллистическая ракета, такая инсулиновая боеголовка, оружие массового пожирения, – она на долю секунды замолкает, перекатывая во рту накопившуюся мысль, – но это уже очень крупное высказывание, милитаристическое…
– Пятнадцать миллионов стоит твоя толстушка, – с вызовом говорит Эдик.
– У! – восклицает Надежда. – Победил, умолкаю. Видно, и правда гений.
