Около полугода назад жизнь забросила перепуганную Надежду в недружелюбную столицу, где она сослепу, хватаясь за любую подворачивающуюся возможность, пыталась найти себе место. Череда неудач привела ее, отчаявшуюся и потерянную, к дверям этого красивого заводского здания, не так давно сменившего отрасль с обрабатывающей на зарабатывающую промышленность. К искусству Надежда была так же близка, как покупатель алкогольного магазина к трезвости, который, разумеется, имеет о ней представление, но пробивает свой напиток на кассе, намереваясь поскорее от нее избавиться. И вот пройдя земную жизнь до половины, пред ней предстал большой, красивый, ароматный холл, напоминающий прихожую в салоне интимных услуг, по которому расхаживали вежливые сотрудники, источающие очаровательно безосновательный снобизм, а кругом висели указатели с чудаковатыми, самоуверенными названиями выставок. И потом еще этот, еле стоящий на своих тоненьких ножках, крепко надушенный тридцатилетний мальчишка, проведший для нее первую экскурсию и героически выдержавший наплыв ее непристойной веселости, неумолкающей даже перед самыми социально острыми экспонатами. В общем, все с первой же минуты покорило веселое Надеждино сердце. Но что всего поразительнее, вопреки всякому здравому смыслу, этот восторженный модник по какой-то неведомой причине крепко привязался к скверной женщине, без конца иронизирующей над человечьей неистощимой тягой к искусству.
Они спускаются в скудно освещенное московское метро, еще не отдышавшееся от вечерней переполненности, вместе заходят в электричку, Эдик проваливается в информационное изобилие своего телефона, а Надежда рассматривает редких пассажиров и от безделья сочиняет им жизни. Вот на противоположной стороне сидят трое мужчин откуда-то с Ближнего Востока, приехавшие в столицу открывать кабинет психологической помощи гражданам Москвы, чуть подальше нервничает женщина в лисьей шляпе, в предвкушении еженедельного эротического шоу, на которое она спускает каждый раз четверть скромной зарплаты учителя биологии, а у самых дверей, прислонившись щекой к поручню, сладко спит страшненькая девица лет двадцати, всю свою недолгую жизнь посвятившая дрессировке хищников саванны. Через несколько остановок Надежда выходит, скоро простившись со своим юным меланхоличным другом, переходит на другую ветку непомерно разбухшего московского метрополитена и все едет, едет, повторяя свой ежедневный, изнуряюще долгий путь.
***
Курица, сморщенные, слишком вялые огурцы, вязанка картофеля и сезонные, несмотря на отсутствие мало-мальски подходящего сезона, яблоки. Кассирша протаскивает продукты через сканер с отсутствующим видом, ресницы густо накрашены, но ввиду позднего вечера тушь разъехалась далеко за границы глаз. Надежда исподтишка рассматривает лицо женщины и представляет, что могла бы оказаться на ее месте, с утра до ночи пробивая торопящимся, злым, вечно уставшим москвичам их холодные куриные тушки. Если бы не спасительное объявление о требующихся служителях искусства, эта участь ее не миновала бы, более того, она уже почти уговорила себя на этот смиренный, жертвенный шаг. Но удачно подвернувшийся рынок культурного труда вырвал ее из гостеприимных лап бездушных сетевых магазинов и предоставил уникальную возможность рассматривать куриное тело не как продукт питания, а как высказывание.
