— Значит не нравиться, да? Интересно, почему вдруг? Или только тебе можно лгать, шляться и предаваться радостям жизни? Хорошо устроился. Есть покорная дура-Криста, которая всё стерпит, поэтому иногда можно позволить себе некие шалости, верно?
Меня душили горечь и обида. Я понимала, что в чём-то перегибаю палку. Ведь, если быть честной, он не шлялся. Во всяком случае, сейчас. И измену изменой-то можно назвать с большой натяжкой. Поступил так он под действием наркотика, несознательно. Но ложь… Она была вполне сознательной. И именно она так отравляла мне кровь, причиняла больше всего боли, превращая в чудовище, жаждущее боли любимого человека. Но даже понимание несправедливости слов не останавливало меня. Словно сам дьявол вселился в меня. Я видела, как Адриан побледнел и отшатнулся от моих обвинений, но так и не остановилась.
— Что ты так смотришь? — продолжала я плеваться ядом. — Думаешь я не знаю о твоём маленьком секретике? Как ты трахался с бывшей женой, а потом решил, что правду мне знать не положено?
В глазах мужчины застыли ужас и боль. Лицо напоминала белоснежный бумажный лист. Он было открыл рот, чтобы что-то сказать. Возразить, наверное, или как-то оправдаться. Но я не дала ему произнести и звука, опасаясь новой лжи.
— И не смей снова врать! В тот день я с самого утра не могла найти себе места. Интуиция, что б её, упорно предрекала беду. После того звонка, когда ты сам позвонил после совещания, я не успокоилась, напротив, мне стало только хуже. Считая себя двинутым параноиком, я поехала к тебе в офис. Думала, что увижу тебя, успокоюсь. И что я увидела по приезду? Верно. Своего любимого Адриана, который прямо на полу, как грязное животное, трахался с бывшей женой! До сих пор в подробностях помню эту гадость. А ведь меня ты даже не заметил. Поднял голову, отвратительным безумным взглядом торчка посмотрел прямо сквозь меня и вернулся к своему занятию. Зато жёнушка твоя была просто счастлива, увидев меня.
— Криста, я…
— Заткнись! У тебя было полно время высказаться и признаться, но ты предпочитал мне лгать!
Всё, что копилось во мне всё это время, мучило меня и не давало дышать, вырвалось наружу потоком неконтролируемых, позорных слов. Откровенность так и лезла из меня, меня понесло, и я не могла остановиться, высказывая накипевшее.
— Знаешь, как это больно, Адриан, видеть, как тебе спокойно лгут в глаза? Ты мне клялся, что больше не обманешь, и я, как последняя дура, ждала, когда же ты сознаешься. Но ты молчал, а я сходила с ума.
— Родная, успокойся…
Мужчина шагнул ко мне, желая обнять, но я отскочила от него, шипя, как дикая кошка. Я бы сейчас не вынесла его прикосновения. Чувства были обострены до предела, полностью обнажены и выставлены напоказ. И я боялась, что, если он дотронется до меня, я просто сойду с ума.
— Я люблю тебя, Адриан, и ненавижу эту проклятую любовь. Именно она не дала мне уйти тогда, заставила до последнего надеяться и верить, ждать обещанной честности. Дура, идиотка, тряпка — вот, кто я. Это чёртово чувство убивает меня. Твоё жестокое лицемерие отравляет мне кровь. Мне больно, Адриан, будь ты проклят! Зачем ты встретился мне, зачем влез в мою жизнь? Почему продолжаешь мучить вопреки обещанию сделать счастливой? Почему?! За что ты так со мной?
Истерика достигла своего апогея. Я кричала, плакала, обвиняла. Сама не заметила, как подошла к Адриану и теперь колотила кулаками по его груди. Со слезами уходили горечь, боль и силы. Под конец я ощутила полнейшие физическое и душевное истощение. Он прижал меня к себе и нежно гладил по спине и волосам, давая мне высказаться и выплакаться. Чуть укачивал, баюкал, как ребёнка. Впервые за много дней его объятия казались мне уютными. Приносили тепло, а не отвращение и желание помыться.
— Криста, — произнёс он тихо, когда истерика сошла на нет. — Я конченный ублюдок. Но я люблю тебя, и…
— Нет, — покачала я головой, высвободившись из крепких объятий и отступив на два шага назад. — Не надо. Не сейчас. Я не хочу. Потом… потом поговорим. Не трогай меня и не ходи за мной.
С этими словами я рванула прочь, унося с собой воспоминания о бледном, потрясённом лице и небесных глазах, в которых застыли вина и страдание.
Хлопнула дверь спальни, а я так и остался стоять на месте, раздавленный тяжестью собственных ошибок, совершенно оглушённый. Слова и обвинения Кристы, причём до отвратительности справедливые, до сих пор звучали в ушах. Мне хотелось как-то защититься, хоть что-то сказать в своё оправдание… Но что тут скажешь? Она права. И пусть всё, что я делал, кроме последнего греха, имело цель обрести с ней совместное счастье, это не отменяло боли, причинённой ей мною. Не меняло факта, что у меня не осталось ни единой крупицы доверия любимой. Как и того, что я, моя любовь, как и её собственные чувства, стали для неё не благом, а проклятием. Я сам стал для неё проклятием.
