— Восхитительный бутончик, — произнес я. — Боюсь, что мы сегодня уезжаем.
— Я не могла спать этой ночью, — прошептала она.
Но я схватил покрывало и бросился мимо нее во двор.
Сидящий криво на боку несчастный толстяк замахал руками, приподнял свою большую задницу и снова сел.
— Он здесь! — заорал он. — Принесите сети и веревки. — Толстяк подавился своим шарфом. — Выпустите собак! — Он задохнулся, продолжая описывать круги руками.
А тем временем в кустах форситии, где похожие на бубенчики цветки падали вместе с дождем, странная фигура то стремительно появлялась, то исчезала, обходя мотоцикл, выскакивая то тут, то там с четырьмя руками и двумя головами; наводящий ужас вой выдавал место, где я ждал ее очередного появления.
Мелкие иглы дождя холодили мне спину, я держал стеганое покрывало наподобие плаща тореадора, стараясь, чтобы оно не путалось у меня под ногами.
— Зигги! — позвал я.
Из-за раскидистых кустов появился мужик в блестящем дождевике, с пустыми глазами и просвечивающими ушами, который стряхивал дождевые капли с цветков и давил опавшие лепестки чавкающими калошами; на его спине сидел голый человек, мертвой хваткой вцепившийся ему в загривок зубами.
— О-о-о! — вопил обезумевший возница.
Когда после очередного вопля я пробрался между двумя кустами, двухголовая фигура появилась снова — выпрямившись в полный рост и двигаясь наугад.
Затем они оказались через куст от меня, я глянул поверх приземистого кустарника; я бы мог дотронуться до них, если бы колючий куст не оцарапал меня, когда я попытался протянуть руку.
— Зигги! — позвал я.
Я услышал, как сбитый с ног толстяк заорал с крыльца у дверей замка:
— Спустите на него собак! Почему здесь нет собак?
Теперь мы бежали по одному и тому же ряду между кустами; я следовал за блестящим под дождем, выгнутым задом Зигги, длинные пальцы его ног торчали позади скрюченного под ним молочника, который согнулся еще сильнее и стал двигаться медленнее. Наконец я сумел схватить их.
И вот теперь у молочника стало три головы — бежать он больше не мог, он раскачивался из стороны в сторону, плечи ушли назад, колени отказались ему служить.
— О боже мой! — простонал он.
И мы втроем оказались в навозной куче на заднем дворе; молочник лежал ничком под Зигги, елозя бедрами и дергая руками. Я ухватил Зигги за голову, но он не ослабил хватки. Я уцепился за его подбородок, пытаясь открыть ему рот, но он впился зубами в мои руки и не отпускал до тех пор, пока суставы на пальцах не начали хрустеть. Тогда я больно ударил его по ушам и навалился на спину, но он продолжал удерживать свою жертву. А молочник принялся монотонно завывать, руки его вцепились в волосы Зигги.
— Зиг, отпусти, — попросил я. — Отпусти его!
Но он не разжимал челюстей, не давая молочнику выбраться из-под себя.
Тогда я отломил ветку с куста форситии и со всего маху хлестнул Зигги по голому заду, он отдернул зад в сторону, но я достал его снова. После того как я приласкал его в третий раз, он скатился с молочника, погрузив зад в прохладный, милосердный навоз.
Сунув руки под себя, он принялся поливать бедра грязью, как если бы хотел одеться в него; рот его изобразил сморщенную букву «О». Я протянул Зигги стеганое покрывало, и он издал легкий свист.
— Здесь скоро будет полиция, Зиг, — сказал я ему.
А молочник медленно двинулся прочь от нас, он сгреб большой кусок грязи со своей розово-лиловой шеи и тоже издал странный, свистящий звук.
Зигги завернулся в покрывало. Я схватил его под руки и подтолкнул вперед — из кустов, вдоль стены замка. Зигги принялся маршировать, он шел размашистым шагом, отчего голова его подпрыгивала то туда, то сюда. Его ступни оставляли на дорожке размазанные, жуткие следы грязи.
— У меня вся задница в навозе, Графф, — сказал он и захихикал.
В вестибюле тоже остались лепешки грязи. Тетушка Тратт, с губкой в руках, удерживала обмякшего толстяка в кресле. Она пыталась отчистить пятна с его рейтуз; моя Галлен держала тазик с водой, чтобы мочить в нем губку.
— Ну так вот, — говорил толстяк. — Я услышал, как кто-то побежал, поэтому вышел посмотреть, что там такое.
Но тут к крыльцу приблизился Зигги, с розовым стеганым покрывалом на плечах и зажатым меж ног.
Травмированный толстяк качнулся в кресле, он издал странное рыбье бульканье и ударил кулаком по своим коленям, покрытым грязным шарфом, словно это была испачканная салфетка; его толстая нижняя губа выглядела такой же багровой, как свекла.
— Фрау Тратт, — произнес Зигги. — Там настоящий потоп, которой может прорвать дамбу. Просто конец света! — И он гордо прошествовал мимо нее.
Покрывало колыхнулось назад, когда он мерным шагом стал подниматься по лестнице вверх — ритмично и картинно, переступая сразу через две ступени.
Время от времени над кустами форситии появлялся комок грязи, за ним тянулся длинный след жидких брызг. Он выбрасывался точно вверх, сопровождаемый чрезмерно громким топотом и насильственным сотрясанием кустов. Это молочник пытался скрыться в саду.
